Это не точка, это запятая


В архетипической психологии К. Г.Юнга часто звучит призыв к человеку принять свою тень.

Сначала – в сознавании того, что теневая, темная сторона жизни гнездится в полноте нас самих. Оставаясь не обналиченной, не доведенной до ясного личностного понимания.

Затем, в признании того, что мир претерпеваемых нами переживаний – это мир светотени, а не однородно яркого света разума (lumen naturale). Более или менее контрастный, но всегда черно-белый, изграфлённый, рисунчатый.

И только далее – судить о том, как обходиться с помарками, кляксами на рисунке собственной жизни:  признать его черновиком и перерисовать набело; или творческим наброском, из которого стоит сделать произведение искусства; или, доверившись лекалам рассудка, подменить рисунок чертежом, схемой.

 

Но я сейчас не о Юнге. Вернемся к мифопоэтическому залогу вчерашней записи.

«Одна из функций растений, — писал Г. Башляр, — состоит в производстве тени … каждая тень по мере того, как солнце опускается все ниже, нехотя отделяется от ствола, дающего ей жизнь, и поглощается ручьем, между тем как деревья каждое мгновенье порождают другие тени, занимающие место своих почивших предков».

Вы почувствовали печаль в созерцании автора этих слов? Их эмоциональная интонация куда ближе приемлющему оплакиванию, чем остраненному любованию.

 

Пока тени держатся за душу, подобно тому, как «тени держаться за деревья», они не покидают ее. Может статься, ожидая прощения, примирения с уходящей вместе с ними жизнью?

А покинув и, благодаря сознаванию, отойдя в мысль, они умирают, поселившись в том сущем философов, где неразличимы уже жизнь и смерть. Откуда, как им почему-то кажется, может сочится новая жизнь.

 

С чего бы это? Кто ответит?

 

Вы уже догадались, что роль тени в сценической элегии Г. Башляра исполняют болезни? Наши с вами человеческие болезни?

 

«Душа моя – элизиум теней», много ранее, но в том же духе, произнес Ф. И. Тютчев!

 

На дворе трава, на траве дрова


Во время передачи «Здоровье в нашей жизни» на Радио-клубе «Говоря, говори!» (http://www.finam.fm/archive-view/674/) мне вспомнилось первые строки Н. С. Гумилева «Деревья»:

Я знаю, что деревьям, а не нам,
Дано величье совершенной жизни…

В нашем повседневьи здоровье – одно из имен жизни. А состояние здоровья – не только медицинский диагноз, но и воспринимаемое нами самими коренное, хотя и слегка притопленное переживание жизни, отпущенное нам на правах жизнепользования. Кроме того, среди прочих историй, у каждого из нас есть «история болезни», а это, согласитесь, совсем не то, что история здоровья/жизни.

 

И почему же тогда, по слову Поэта, именно «деревьям, а не нам, дано величье совершенной жизни»? И не просто жизни, а жизни совершенной и величавой (преувеличенной).

Можно конечно было бы сослаться на максиму традиционного (древнего или средневекового) мировоззрения, согласно которой «совершенство = бытию, как таковому», что оно, совершенство, — суть бытия, его подлинность. Но кого сегодня, в повседневной современности познавательно возбуждает такой вот перфекционизм? Знамо дело, мало кого!

 

Попробуем прислушаться к словам Поэта мифопоэтическим слухом. И тогда здоровье и деревья – в корнеслове согласных звуков – слышаться как однокоренные слова. Вместе с древностью. Это уже кое-что, а именно семантическое гнездо, в котором что-то высиживаемо. Тут определенно какое-то сохранение и майевтика (родовспоможение).

 

И далее:

На ласковой земле, сестре звездам,
Мы — на чужбине, а они — в отчизне.

Сестричество Земли и звезд, Неба – отношение родства, говорящее о наличии Рода, общей им генеалогии. Только они, деревья, на земле «в отчизне», а мы, люди, после поновления Заветов, Ветхого на Новый, — «на чужбине».

 

Но и мы, как и они, телесны. И если вспомнить античную (ветхую) психологию, то и в нас, помимо разумной души, умных чувств, есть растительная душа (в физиологии и сегодня называемая, по старинке, вегетативной системой, а в психологии бессознательного «биологическим бессознательным», что побудило К. Г.Юнга сближать архетипы с инстинктами).

 

Так что для мифопоэтического слуха, да и видения, сопоставление здоровья и деревьев, на мой вкус, переживательноно и поэтически достоверно.

 

А на расхожие упреки, адресованные архетипической психологии, в насаждении неоязычества я отвечу: те, кто думает, что ветхий человек  в нем полностью преодолен, тот страдает «гордыней преувеличенного благочестия», «гордыней смиренных» и далек от подлинного смирения, принявшего конечность/смертность человеческой природы в нас, людях. То есть заведомо мнит себя святым и спасенным.

 

Не дает ли мифопоэтическое сознавание смирение более высокой пробы:

О, если бы и мне найти страну,
В которой мог не плакать и не петь я,
Безмолвно поднимаясь в вышину
Неисчислимые тысячелетья

 

А теперь полный текст стихотворения Н. Гумилева:

 

Я знаю, что деревьям, а не нам,
Дано величье совершенной жизни,
На ласковой земле, сестре звездам,
Мы — на чужбине, а они — в отчизне.

Глубокой осенью в полях пустых
Закаты медно-красные, восходы
Янтарные окраске учат их, —
Свободные, зеленые народы.

Есть Моисеи посреди дубов,
Марии между пальм… Их души, верно
Друг другу посылают тихий зов
С водой, струящейся во тьме безмерной.

И в глубине земли, точа алмаз,
Дробя гранит, ключи лепечут скоро,
Ключи поют, кричат — где сломан вяз,
Где листьями оделась сикомора.

О, если бы и мне найти страну,
В которой мог не плакать и не петь я,
Безмолвно поднимаясь в вышину
Неисчислимые тысячелетья

Из текущих книжных впечатлений


У нас абсолютную отдельность мира логики от мира психики постоянно подчеркивал Алексей Федорович Лосев. Для него их разделение, этих миров, было не философемой, не теорией, а опытом. Он это разделение видел, испытал. Он же видел и чужестъ человеку того мира логики… В ужас и одновременно в восторг приводило Лосева то, что в человеке уживаются эти два мира, души и смысла, логики, — когда он говорил, не раз: «Душонка пищит, упирается, плачет, жалуется, тоскует, но всё это ничего не стоит перед чистой идеей, которой дела нет до душонки этой пищащей, упирающейся; чистая идея развертывается по своим законам, неумолимо».
В этом лосевском почти садистском опыте того, как чистая логика буквально режет по живому душу, — и в большом он видел это как неумолимое движение исторической логики через бесконечно страдающие человеческие массы, когда голая идея оказывается сильнее слез, мучений десятков миллионов; и в своем собственном пренебрежении своим психическим состоянием, своим телесным состоянием, которые безусловно подчинялись требованиям работы («душно, жара невыносимая, люди изнывают, дышать нечем, слоняются где бы найти прохлады, холодную воду пьют — а мне хорошо, самое время сидеть, Аристотелем или Платоном заниматься») — в этом отчетливом опыте было понимание про-пасти между психикой и логикой — но был ли Лосев свободен от того, что Хайдеггер называл … платонизирующим смешением логического и трансцендентного, когда запредельньй мир понимают наподобие чисел, с Единым во главе, чистых умных эйдосов — смысловых образований? Да, у Лосева как начинался отделенный пропастью от психики с ее жалостными переживаниями мир логики, так он никогда и не кончался, переходя в запредельный идеальный мир, где тот же ледяной блеск, та же бесстрастность.
Поэтому он и повторял, торжествуя в своей легкой победе над психологизмом: вода кипит; а идея воды кипит? Идея как рассудочное представление, формула воды Н2О ну разумеется не кипит. Но начало, первая энергия вещей — это совершенная полнота всего, что только отчасти дает о себе знать в вещах определившихся. Та идея воды кипит, и кипит так, как никогда не кипела на глазах людей никакая вода; и не только кипит, но и одновременно внутри своего вдруг — пребывает в парообразном состоянии; и всё так же вдруг — ледяная и леденит, Так от трансцендентного неожиданно — тоже вдруг — перебрасывается через среднее, бесстрастное логическое, мост к душевному, и душевное оправдывается перед логическим как то, что, в отличие от логического, способно по крайней мере намекнуть, как обстоят дела с самими вещами, с началами вещей. — Что душа, с этими же слезами, тревогами, страданиями, такая бессильная перед логикой, все-таки оправдана, это Лосев, конечно, знал, но он отводил для ее оправдания область веры.
Вера, однако, это очень сильная вещь. Она, конечно, спасает, спасает вот этого человека, смертного, больного, нищего, покинутого. Но пора ли было спасаться от философии в вере? Не спутывается ли всё, когда слишком рано человек дергает кольцо и раскрывает над собой парашют на высоте, где еще не надо и где пока еще нечем дышать? Я говорю не в том смысле, что рано верить — верить никогда не рано. Но рано отталкивать философию за якобы ее ледяной холод, за безразличие, равнодушие к душе, когда еще не решен вопрос, действительно ли царство чистой логики, начавшись, так и простирается до самих вещей, до их начал, или и царству логики есть предел, оно кончается, где начинается то, что, по Аристотелю, высшее в человеческой философии. Это высшее Аристотель называет по-разному; главные имена этой высшей философии — мудрость, филия, любовь, софия, умное чувство, айстесис ноэра.
Почему Лосев не видит этого в античной мысли — это главный вопрос не только о Лосеве, но и русской религиозной философии соловьевского направления, и больше — русской мысли вообще. Как русская мысль относится к античности. Или она в своей сути относится к античности.

(Бибихин В. В. Ранний Хайдеггер. Материалы к семинару.- М.: Институт философии. Теологии и истории Святого Фомы, 2009.- С.59—60).

Верить себе!


Нельсон Мандела сказал:
 

«Больше всего мы боимся не того, что не справимся, что нам не хватит сил. Больше всего мы боимся того, что сильны сверх всякой меры. Наш свет, а не наша тьма — вот что пугает нас. Каждый из нас спрашивает себя: кто я, чем заслужил право быть таким умным, великолепным, талантливым? Потому что кем бы ты ни был, ты — Божье дитя и, живя вполсилы, ты не служишь миру должным образом. Мы не придем к свету, съеживаясь и становясь ниже для того, чтобы другие не чувствовали себя неуютно рядом с нами. Мы все должны сиять светом — как дети. Мы рождены для того, чтобы явить славу Божию в нас самих. Не просто некоторые из нас — каждый из нас. И когда мы даем своему свету светить в полную силу, мы тем самым «зажигаем» остальных. Когда мы освобождаемся от страхов, само наше присутствие автоматически делает свободными и других».

Ценностное партнерство в медиасредах?


С первых шагов становления российских СМИ медийная среда,в которой они функционируют и которую формируют, стала пониматься прежде всего как рынок. И оттого наверное на теле- и радиоканалах завелось правило не упоминать другие каналы, программы и других ведущих. Совсем никогда, или как можно реже.

Такая бренд-политика приходит в очевидно противоречие с декларациями о социальной ответственности СМИ, об их просветительской миссии, она сводит на нет ожидания  «борцов с безнравственностью» на спасительную роль Общественных советов. Ведет к разгулу развлекательности, к сползанию в разухабистый мир Entertaitment.

 

Спрашивается: возможно ли культивирование иной медийности в складывающемся год за годом страновом медиапространстве, где помимо рейтинговой конкурентности, стало бы возможным, во-первых, медийное партнерство, а во-вторых, началось бы постепенное сближение с ценностным строем человеческой сообщительности?

 

Может хватит уж бояться скрытой рекламы чужих каналов, программ и ведущих в их упоминаниях на своих, — ведь именно в упоминаниях о них, в ссылках и сносках вяжется сквозная сообщительность, общая память и укрепляется собственный ценностный строй медийной среды, ее социальная креативность.

 

Медийная среда, — уже по способу ее бытования в современной повседневности – адресуется к постмассовому человеку в его личностной каждости, к множественности соприродных ей образов жизни и жизненных миров.

 

И только поэтому — к искомой медийной креативности, проектности. Не довольствуясь одними расследованиями, самозахватом занявшими первородное место познания.

 

 

Чувство слова


Замечали вы как слова приходят к вам, а потом уходят  от вас?

А если приходят, остаются при вас, становясь вашими словами. Или они обходят вас стороной и,  присутствуя  на обочине вашей речевой жизни,   ютятся там как посторонние слова.

 

Вот пример из жизни нескольких самостийных слов.

Импровизация как художественная реализация виртуальности, свободная игра душевных сил и мыслимых смыслов. Событийно, шаг за шагом проживание жизни в ее настоящем времени. И тем самым, исполнительское показывание и зрительское смотрение самого настоящего, протекающего сквозь нас  времени. Его переиначивание: (пере)понимание и (пере)приятие.

Но вот что еще интересно: не тот ли же самый психологический механизм, что и у импровизации, задействован в (из)внутреннем восприятии голосов, образов, ощущений или позывов к действию, случающимся, как говориться, в нашем «внутреннем мире»?

Мне возразят: галлюцинаторная речь, потоки образов и желаний скорее уж навязчивы, чем произвольны? Да, это так, но только в случае  зависимостей (аттракции). И не так, когда речь идет о привлекательных (пред)творческих состояниях души, или аффективно нейтральных состояниях «тонкого сна».

И уж совсем не так – в свободных состояниях духовного опыта, о котором говорят в терминах откровения, или стяжания благодатных даров.

 

Мне кажется, не стоит с порога отбрасывать понимания «видений», «голосов», внутренних ощущений или побуждений именно как импровизаций, реализующих виртуальные реальности нашей психики.

В исихастской традиции они называются «прилогами», «приражениями», за появление которых на горизонте сознавания мы, строго говоря, не отвечаем, — и также «помыслами», с которыми не стоит «сослагаться» и «сочетаться», чтобы не попасть в «плен» зависимости; или стоит, если помысел воспринимается как творческий замысел.

А если вы на свои навязчивые «приражения» пожалуетесь психотерапевту, он, следуя своей помогающей тактике, спросит: «Зачем вам это нужно?» и «Как вы это делаете?», то есть переадресует ваш помысел вам же, но уже как бессознательный умысел. И предложит проработать, отсознать его.

По мне так, и в том, и  другом случае привкус импровизации – тут как тут!

 

Однако вернемся к зачину этой записи, то есть к вопросу об аффективном отношению к словам. К из восприятию как своих и чужих, свойски-сподручных, приятных и полезных, или чужеродных, соблазнительных и даже вредных.

Среди своих есть особенные свойские слова – ключевые, коренные. В логически артикулированной научной речи они назыавются терминами. В рыночной – брендами. А вот в сетевой речи – тегами, иногда ярлыками, иногда категориями.

 

Посмотрите еще раз на свои теги – как на ваш сетевой автопортрет.

По тегам вашим ищут и узнают вас в сети ее прихожане!

 

Отголоски (не)давнего прошлого


Сегодня, сидя в приемной зале весьма «продвинутой» стоматологической клиники, снял с полки одну из многочисленных книг. Ей оказался роман Витаутаса Петкявичюса «О хлебе, любви и винтовке». М., Сов. писатель, 1977. Заметив закладку, исписанную какими-то цифрами, смотрю и читаю сказанное внутренним голосом главного героя:

«А когда человек выдыхается, ошибки откуда только и берутся, сами приходят, и злой воли не нужно. Не спохватиться вовремя — дьявол знает, чего можно натворить… До чего же хорошо любить: живешь, работаешь, ничего не страшась, летишь, как на крыльях, и хочешь быть лучше, лучше. С любовью может сравниться только чувство, которое испытывает человек в борьбе.

… любовь — это борьба за человека, борьба во имя человека».

В романе три части — Мальчишеская. Солдатская. Мужская. И каждой из них, как тогда частнько встречалось, предпослано по эпиграфу:

Мальчишеский
Комсомолец должен быть скромным и самокритичным…
Люблю слушать, как люди рассказыают о себе, никогда не услышишь ничего плохого.
Из разговоров

Солдатский
Диоген, блуждавший днем по городу с фонарем, на вопрос, на вопрос, что он делает, отвечал: Ищу человека.
Билл Роджерс, развлекая публику, уверял: Я не встречал человека, который хоть чем-нибудь не понравился бы мне.

Мужской
— Проси, что пожелаешь, сказал Александр Македонский, окруженный свитой в сверкающих латах.
— Не заслоняй мне солнца, отетил Диоген из своей убогой бочки.

Ну так вот: если Вы, прочтя эпиграфы подряд, — и помянув купно усредненного Комсомольца, убогого Диогена и Александра Великого, — догадались, что целью любви-борьбы, о которой на 500-х стр. повествуется в романе, было «огнем революционного закона очищать общество от паразитов всех мастей»,  можете прилюдно  числить себя челом  проницательным, а про себя — прямо-таки знатоком человеческих душ!

Не так страшен черт, как его малюют!


В прошедшее воскресение слушатель Френки-шоу Владимир произнес засевшую в памяти  фразу: «Не так страшен Кастанеда, как тот, кто его прочитал!»

Фраза  замечательная тем, что это — калька, порождающая модель, по которой и раньше многое что говаривалось («Нет ничего страшнее, чем общие идеи в головах пустопорожних!», — так,  кажется, выразился И. Тэн в «Психологии искусства»), и далее будет выпархивать из уст записных остроумцев.Сами можете попробовать, заменив «Кастанеду» на Ницше, Ленина, Обаму или кого иного,а «прочитал» — на просмотрел (к примеру, «Дом_N» или «К барьеру» В.Соловьева), «прослушал»… и т. д.

Но если отвлечься от аффективно заряженных откликов на слова «страх» или «сострадание», стоящие рядом в аристотелевском определении катарсиса (очищения души/ума), то можно припомнить, что все прочитанное, просмотренное, прослушанное, — в нашем повседневном обиходе, — становится источником употребляемых «по ходу дела» слов-терминов, слов-концептов, а теперь и слов-брендов. Происходит это «по умолчанию», в разных сообществах по разному, но, как правило, без ссылок на источник, откуда они были заимствованы. Еще бы: ведь это уже наши слова, наша «феня», ставшая таковой по праву нашего применения и понимания; с помощью таких слов мы распознаем своих, размежевываясь с другими!

Ну а если кто — существо смыслозависимое, то есть не равнодушное к смыслу и содержанию произносимых слов, показанных картинок? Так вас тут же подрежут: «Это ваши проблемы!», «Не грузите, не разводите нас!», «Не старайтесь втянуть нас в словарные войны, нам дело делать надо!», «Читатель, зритель, слушатель вас не поймет, у него де внимания на 20—30 сек. едва хватает. Будьте проще, и народ за вами потянется!»  и т. д., и т. п.

«Вы» – нам по проще, а уж «мы, креативщики» вам контент сварганим, продвинем и… продадим!

Вот собственно и все на сегодня. Вопрос об уместности терминов, концептов и ссылок в  речевом обиходе оставим до поры, до времени в подвешенном состоянии. Может и впрямь он не для всех и каждого, а лишь для некоторых, и есть дело частного  интеллектуального вкуса?

Вот только, не для тех, кто единожды прочел про себя «cogito, ergo sum»!

Тайваньские вести


Только что получил давно ожидаемое письмо от давнего друга Владимира Малявина. Большая радость, общедоступной частью которой хочу поделиться!

«Между прочим, зазрение, как раньше твое прохватывание, очень точно меня кольнуло и попало прямо в мои комментарии к Лао-цзы, где тоже говорится о за-зрении, запредельном зрении, зрении из-за горизонта видимого, как основы даосской этической позиции (а какая еще может быть у этики основа?).

Что до прочего… Еще с прошлого твоего письма прочитал твои суждения о «культурной политике». Оставляя в стороне российские будни этого занятия, — ибо неосведомлен о них, равно как и о подвизающихся на этом поприще самозванцах, коих повсюду, но в России особенно, легион, — я хочу сказать: держаться надо внутреннего пере-живания, родной среды, обжитого этоса, предполагающего сообщительность, взаимно высвобождающую души. Никакой формальной ограниченности и стесняющего единообразия. Малайзия почему-то вызвала во мне образ «общины добрых аборигенов», готовой принять в себя кого угодно и ис-целяющей деформированное цивилизацией сознание. И чужак, пришедший, возможно, с греховной целью и поначалу напряженный, постепенно расслабляется и целиком отдается течению ПРАЗДНИКА ЖИЗНИ. Этого, конечно, мало. Даосизм, к примеру, это наука взращивания духовной просветленности в конкретности существования, гуще быта, не цепляясь за быт. Важно эту «радость тихую дышать и жить» наполнить верой. Но не впадать в идеологию и доктринерство. ПРАКТИКА ВЕРЫ — вот к чему призван человек. (А у нас начинают со слов и доктрины, что легко, но может и придавить насмерть. С таким же успехом можно строить дом с крыши). Задание мастера «культурной политики» в таком случае состоит в убережении культурной практики от идеологии. А сумасшедших поклонников всевозможных измов не на Соловки, а в «этические общины» на до (не пере!)воспитание. А то я тут почитал, что пишут о «диалоге Церкви и общества» и пришел в полный ужас. Такой неспособности что-то внятно выговорить, причем с обеих сторон, я еще не наблюдал. Поразительная (провинциальная) надутость и неспособность жить искренно».

К сожалению моему  последняя запись «О зазрении» по каким-то причинам с сайта исчезла. Попобую вскоре водрузить ее на свое место, потому-как жалко полученных на нее комментариев. Надеюсь, получится!