Евгений Шифферс. Русское море


РУССКОЕ МОРЕ [1]

 

«Моё самое ревностное желание, друг мой – видеть Вас посвященным в тайну века. Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания»

(Чаадаев – Пушкину, 1829 г., подлинник по-французски)

 

«По-моему, Пушкина мы еще и не начали узнавать: это гений, опередивший русское сознание еще слишком надолго. Это был уже русский, настоящий русский, сам, силою своего гения, переделавшийся в русского, а мы теперь ещё у хромого бочара учимся. Это был один из первых русских, ощутивший в себе русского человека всецело, вызвавший его в себе и показавший на себе, как должен глядеть русский человек, – и на народ свой, и на семью русскую, и на Европу…»

(Ф.М.Достоевский, «Дневник писателя», 1877 7.)

 

 

Ваше Сиятельство,

лишение всех званий, ссылки на вечные времена в гарнизоны солдатом Дантеса – не может удовлетворить Русских, за умышленное, обдуманное убийство Пушкина; нет, скорая высылка отсюда презренного Геккерна, безусловное воспрещение вступать в Российскою службу иностранцам, быть может несколько успокоит, утушит скорбь соотечественников Ваших, в таковой невозградимой потере. Открытое покровительство и предпочтение чужестранцам, день ото дня делается для нас нестерпимее. Времена Биронов миновались. Вы видели вчерашнее стечение публики, в ней не было любопытных русских – следовательно можете судить об участии и сожалении к убитому. Граф! Вы единственный у престола представитель своих соотечественников, носите славное и историческое имя, и сами успели заслужить признательность и уважение своих сограждан; а потому все на Вас смотрят, как на последнюю надежду. Убедите Его величество поступить в этом деле с общею пользою. Вам известен дух народный, патриотизм, любовь его к славе отечества, преданность к престолу, благоговение к Царю; но дальнейшее пренебрежение к своим верным подданным, увеличивающиеся злоупотребления во всех отраслях правления, неограниченная власть врученная недостойным лицам, стая немцев, все, все порождает более и более ропот и неудовольствие в публике и самом народе! Ваше Сиятельство, именем Вашего отечества, спокойствия и блага Государя, просят Вас представить Его Величеству о необходимости поступить с желанием общим, выгоды от того произойдут неисчислимые, иначе граф мы горько поплатимся за оскорбление народное и вскоре.

С истинным и совершенным уважением

имею честь быть

К.М.

вторник, 2-е февраля.

 

Достаточно просторная келья монастыря католического типа. Красивые шершавые каменные стены. Камин. Дубовый стол. Свечи. Входят четыре человека. Трое из них сокрыты под капюшонами монашеских плащей, а один ведет себя по-хозяйски. Хозяин и г.г. Х, У, Z.

 

Хозяин: Эта встреча организована по протоколу. Прошу дать мне части печати, иначе вы не сможете выйти отсюда.

(хозяин обходит пришедших с чашечкою. Слышно, как каждый бросил в нее что-то звонкое).

Хозяин (сложил печать): печать сложена и я оставляю вас. Совершенная секретность вашего совещания гарантируется. Никто не подслушивает, не ведется никаких записей. Если вам понадобятся референты, то прошу дергать вот этот шнур. Звонок прозвонит в приёмной и через две-три минуты, необходимые, чтобы пройти к этому месту, нужные вам люди постучат. Обязан по протоколу напомнить вам, что столь экстренная встреча была вызвана вашими желаниями. Если вы не закончите через три часа, будет подана еда в соответствии с вашими вкусами и привычками. Теперь я ухожу.

(хозяин уходит, а Х, У, Z неторопливо откидывают капюшоны, располагаются и т. д. В их поведении наиболее важно найти пластику людей, имеющих реальную власть).

Х. Ну, здравствуй, позволь обнять тебя.

Y. Здравствуй, как твой диабет?

Х. Ну-с, кто у нас знаток протоколов, подобно хозяину; что теперь делать с этой печатью?

Z. Главное не засунуть ее куда-нибудь или не бросить случайно в огонь, чтобы опять унести кусочки каждому в свою конгрегацию. Кто это придумал?

Y. Не помню, но кто-то был у них на Афоне, там печать составляют совсем из мелких кусочков. Хорошо, что нас только трое. Я сильно растолстел?

Х. Глаза по-прежнему не могут спрятаться.

Z. Такое впечатление, что я первый поднял сигнал экстренной тревоги.

Сегодня 28-ое октября 1836 года. Никто не возражает?

Х. Да, по-моему тоже сегодня октябрь 36 года.

Z. Не сиди так близко к огню, какой-то астролог говорил, что это не полезно при диабете.

Y. Зачем было поднимать столько шума против магии, чтобы потом пользоваться их советами.

Х. О, ты устал с дороги. Здесь нет причинной связи. Быть может, именно потому, чтобы потом спокойно пользоваться.

Z. Я вижу профессионалов: один идеалист-филолог, другой практик действий и сокрытия подлинных причин. Это не ты придумал фокусы с печатью и доставкой пожилых людей верхом под капюшонами?

Y. Сегодня 28 октября.

Z. Да, так вот, по-видимому, я поднял тревогу. У нас в руках было недолго письмо пациента в ответ на публикацию брошюры господина Чаадаева. Пациент и раньше был знаком с идеями этого умного и достойного человека, умеющего не только думать в нужном нам направлении, но и излагать свои мысли письменно. Это редкий дар.

Х. Да, я если что и умею сообразить вовремя, то изложить это связно на бумаге не смог бы и под пыткой.

Y. Ну, если он и придумал этот идиотизм с доставкой полных пожилых людей верхом под дождем, то и сам пострадал. Посмотри, как он промок, пар идет. Знаешь, ведь по количеству пара, исходящего от огня, можно высчитать количество влаги, которое ты привез, а затем и расстояние от твоего дома до этого. Где мы, кто-нибудь знает?

Z. Так вот, в письме пациента, которое может расцениваться как рецензия и исповедание, причем можно думать, что он ждал и желал чтобы письмо скопировали и прочли серьезные люди…

X. Ужасно, если он так умен и не с нами.

Z. Я считаю себя одним из серьезных людей и считаю, что слова, содержащиеся в письме, несут в себе сознательный вызов нам всем. Поэтому я объявил сбор.

У. Что же он хотел, чтобы мы прочли? Ты помнишь наизусть или уже нужен референт? Мне пока не хотелось бы никого видеть.

Z. Потом, если будет нужно, мы заслушаем текст полностью, пока же главное: он говорит о «низостях папизма», которых избежали восточные.

Х. О, это сказано сильно. Представляю, как ты разгневался, ведь это как раз по твоему ведомству.

Y. Оставь, князь, прошу тебя не заводить вновь 400-летней склоки. Напоминаю тебе, что у меня диабет, и я очень долго шел к власти, чтобы иметь возможность беседовать хоть изредка с вами двоими, людьми, которых я после миссии люблю больше всего на свете.

Z. В конце письма пациент говорит, что лично привязан к Николаю и хотел бы умереть на посту.

Х. Так и сказал?

Y. Я прошу тебя не докапываться сейчас до протокольных подробностей, чтобы не звонить в этот проклятый колокольчик.

Z. Дословно он говорит, что ни за что на свете не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории его предков…

Х. Да, это вполне можно истолковать, что он готов умереть за свои идеалы. Жаль, что мы не смогли сделать его нашим искренним другом, этого странного почитателя Рода.

Y. Я скорблю об этом с еще большей силой, князь, ибо я один из немногих понимаю прелесть его русской речи и художественного мира его персонажей.

Z. Ты что-нибудь приготовил для нас?

Y. Да, конечно, но я не хочу никого приглашать как можно дольше. Мы так редко встречаемся, а я так долго полз на вершину власти…

Z. Мы уже это слышали, перестань, или князь начнет думать, что ты издеваешься над ним.

Х.Ты думаешь, что он послал нам вызов?

Z. Он дал возможность письму распространиться, а его ум очень высокой пробы, чтобы делать это просто так. Он знал и предполагал, что мы прочтём тоже.

X. Неужели он стал подозревать предварительные шаги? Уловил мыслеформы?

Y. Если он ищет смерти, то прежде чем санкционировать ее, следует взвесить все за и против. Меня не пугает, что он говорит о «низостях папизма».

Z. У кого есть коньяк? Дайте мне глоток коньяку и пусть кто-то из вас выскажет все мои аргументы. Я хочу выслушать их от другого, чтобы услышать как чужое и объективированное мнение. Мы считаем этот метод большей находкой… коньяк у вас в ордене делают превосходный. Тот, кто будет говорить, пусть делает это не спеша.

X. Хорошо. Наши перспективы в России резко упали со времен смуты и смены династии. Можно смело говорить, как любит это делать толстяк, что миссия на востоке была просто-напросто остановлена схизматиками и стоящими за ними в пространстве степей и горных троп чингизидами. а затем магометанами, несколько усмиренными схизматиками, но тем не менее стоящими двойным заслоном на путях нашей миссии. Только при Екатерине, ну, чуть-чуть при Петре, через всевозможные контролируемые нами герметические игры, миссия смогла вновь начать думать о реальностях. После возвращения Александра (я иногда думаю, что какой-нибудь умник вроде тебя устроил всю эту французскую бурю лишь для того, чтобы мы могли поднять вновь голову!) миссия возглавления славянских племен верными Святейшему поляками стала реальностью. Александр сам грезил об этом и ему помогали, всячески помогали, усвоить и помнить…

Y. О да: это хорошо звучит: «усвоить и помнить»!

X. Усвоить и помнить, что огромное тело России должно быть возглавлено славянскими племенами, те свой черед верными Святейшему поляками, чтобы прекратить, наконец, схизму и вернуть заблудших под апостольский омофор, приняв все блага Рима и Мира, блага сохраненной, взвешенной полной и утрясенной мерой цивилизации.

Z. Да, это почти мои слова. Пока нет возражений.

X. Александр хотел вернуть Польше границы, нужные ей, границы Речи Посполитой до 1772 г., отделить Литву, Малороссию и Белоруссию от Великороссии, чтобы дать путь миссии на восток. Он имел наивность поделиться этими сокровенностями с одним из близких ему русских. Тот не замедлил сообщить русской партии, о наличии которой мы предупреждали Александра. Какой-то фанатик хотел даже убить императора, но реалисты сумели все же удержать партию от распада и сохранить стратегические перспективы борьбы с нами. Здесь впервые появляется на сцене наш пациент и, если мне не изменяет память, именно ты, князь, как ответственный за русский отдел, стал убеждать нас быть повышенно бдительными, ибо пациент являл признаки гениальности.

Y. Да. Мы читали его стихи, Мы испугались явленной в них новизне и готовности русского языкового мира. Были напечатаны статьи, чтобы проверить его зрелость критиковали Карамзина. Он всегда выбирал самое важное, отвечал быстро и точно, продолжая собственно поэтическую деятельность. Он обладал повышенно магическими способностями и тайное воздействие на него направленной медитацией католического поля не имело успеха. В отличии от книжных императоров он подвинулся к уровню «оккультного царя», подлинного азиатского «кагана»…

Х. Это было наиболее опасным, ибо лишало нас проверенного и серьёзного оружия, секреты которого хранились крепко. Он контролировал в состоянии вдохновения более тонкие вибрации, которые отбрасывали наши облучение обычного и сверхобычного типа. Военные и политики русской партии берегли пациента и это диагностировалось как сознательное сбережение сокровища. Ему не разрешили драться на дуэли, хотя сплетня была пущена отвратительная и крайне обидная для молодого дара. Говорили, что его высекли; он хотел драться, но ему не позволили. Кто-то из наших с ужасом стал фиксировать проблески какой-то дисциплины и чего-то, напоминающего иерархию среди этих русских офицеров, барчуков, пьяниц и пр. Князя пугало появление возможности понять и оценить сокровище, у них, с их хаосом в крови!

Z. Помнишь эту фразу Александра: «они учатся, учатся! зачем это?!».

Y. Да. Командиру полка или даже гвардейского корпуса, каковой 6ыл Николай, совсем не след учится ничему иному, кроме фрунта… а они читали книги, и… понимали их ценность. Хотя, я уже говорил, продукция пациента была высочайшего класса. Какой-то мутационный всплеск отбрасывающий все предыдущее в языке и образном мире, на много ступеней вниз.

Он не доказывает ценности своего русского мира, противопоставляя его польскому протекторату, но показывает, ясно и спокойно, с почти музыкальной убедительностью внушения, идущего поверх понятий:

 

… когда-нибудь монах трудолюбивый

найдет мой труд усердный, безымянный,

засветит он, как я, свою лампаду –

и, пыль веков от хартий отряхнув,

правдивые сказанья перепишет,

да ведают потомки православных

земли родной минувшую судьбу,

своих царей великих поминают,

за их труды, за славу, за добро-

а за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

На старости я сызнова живу,

минувшее проходит предо мною –

давно ль оно неслось, событий полно,

волнуяся как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно…

 

Х. Да, это образ почти недосягаемого синтеза ученого бенедиктинца, мастера духовного сосредоточения и богословия доминиканцев и педагога из ордена Иисуса. Это абрис тибетского учителя-йога…

Z. И плюс ко всему дар изложения. Он не чувствует труда излагать свои мысли. Ужасно то, что это может читать любой полковник. Наиболее опасно то, что это может читать и бывший командир гвардейского корпуса, ничего серьезного ранее не читавший. Опасно потому, что этот командир сейчас император России, достаточно одинокий поначалу, чтобы русская партия не попыталась скрасить его одиночество. Иногда мне кажется, что мы тоже впадаем в грех недооценки противника, чтобы оправдать собственный статус руководителей? А? Это мы, столько сил и лет потратившие на утверждение права независимых исследований, дабы знать положение вещей, как оно есть, а не как нам докладывают, чтобы сохранить и свои и наши посты. Я забил тревогу именно потому, что вижу достижения их педагогики. Пациент привязывает к себе царя. Шаг за шагом. Это будет показано. Шаг за шагом он делается для Николая, подчеркиваю: одинокого и презираемого прежде гвардейского офицера, другом, мягким наставником. И чем? 0н, как это и написано в письме, лично привязан к царю. Вы понимаете эту опасность? 0н не ненавидит царя, хотя знает, что тот занимает его место, место царя тайны и тайного, реального, он к нему лично привязан, почти как умный и добрый педагог привязывается к ребенку. Ребенок в присутствии такого воспитателя начинает ощущать защищенность.

Одним из высших постижений нашего ордена в педагогике, утвержденных на общих конклавах, было постижение того, что правители тоже имели детство, причем почти всегда униженное детство. Что именно видение любого облеченного властью все же ребенком, дало нам силу и метод воздействия. Наш пациент обладает врожденной нежностью к сущему. Он не отделяет царей от своей нежности к сущему. Он не делает усилий быть снисходительным, он не обижен, не хочет изнутри отобрать власть у какого-то. Почему?

X. Потому что он обладает властью, он – царь тайны, он царит, а [не] свершает переворот.

Z. Да. Он обладает властью и потому снисходителен к тому, кто несет бремя управления людьми в определенном месте и в определенное время. Мы можем вновь и вновь скорбеть, что такой ученый и педагог не с нами, но поскольку он не с нами, мы должны дать санкцию на операцию.

Y. Поэтому ты считаешь себя первым забившим тревогу. Но мы все трое изъявляли желание встречи, как напомнил нам знаток протоколов, иначе бы нас не закрыли вонючими тряпками и не повезли под дождем на пугающихся грозы лошадях. Я два раза чуть не свалился в грязь.

Х. Николай казнил много меньшее количество аристократии русской, чем хотелось бы. Многие из руководства не были даже под следствием, да и сам ход запугивания его «цареубийством» оказался не очень продуктивным. Он вызвал пациента из ссылки, говорил с ним, поручил составить записку о воспитании юношества.

Y. Один из девяти детей удушенного Павла! Один из девяти внуков великой бабки, души не чаявшей в Константине с ее «греческим проектом»! Я подам прошение Святейшему об увольнении на покой. Мы ошиблись. Мы стали разрабатывать версию о Николае, как о грубом солдафоне, хотя он был еще просто юношей, причем юношей с тяжелым детством. Не согласится ли пациент стать вместо меня во главе ордена?

X. Перестань смешить нас, ты взял какой-то странный тон в маске растолстевшего диабетика.

Y. Значит, ты не хочешь подавать в отставку? Мы ошиблись в диагнозе и прописях лечения, мы, которым Святейший и народ поручили принятие решений, доверяя нашим обетам отречения от мира, нищеты и преданности миссии. Кто-то из нас ленился или тщеславился, а теперь выясняется, что хлопы и схизматики работают лучше нас и намного лучше нас. Или, быть может, перейдем всем скопом в православие? И притащим на веревке и Святейшего?

Z. Ты, стало быть, искал экстренной встречи, чтобы высказать нам все это. Для этого ты полз к власти и мечтал о беседах с нами.

Y. Да, я всегда считал вас поименно наиболее достойными и умными руководителями. Ваша княжеская кровь, как и моя, давала привилегии, которые мы полагали в отречении на паперть, как когда-то Франциск, чтобы голыми служить миссии. Но грех власти ест и нас. Да, у нас есть власть дать санкцию по хирургическому отсечению опухоли, есть власть дать санкцию на оперирование пациента, но я хотел бы по-прежнему уважать и себя и вас, князья.

Х. Никто не ждал смерти Александра. Нельзя с равным успехом разрабатывать все версии. Мы были сосредоточены на главном, а проклятая секретность не дает возможности иметь даже учеников, чтобы поручать им побочные ветви. К сожалению, мы не знали о существовавшем отречении Константина. Мы не предполагали, что юные, Николай и Михаил, когда-нибудь станут кандидатами. Я понимаю, отчего ты горячишься. В твоем ведении находится все, что касается уровней медитации. Ты должен был убедить конклав, что пациент обладает таким даром телепатического приема во «вдохновении», когда меры секретности становятся бессмысленными. Он считывает информацию в символических формах поверх всей шифровки. Он прикасается в трансе вдохновения к записям наших мыслей на эфире и считывает их! Ты должен был найти в себе силы, чтобы заставить всех нас усилить средства защиты католического поля, а не просто уведомить нас о явлении гения. Вот: он прочел душу Николая, душу обиженного и беззащитного ребенка, душу юноши, ищущего власти в гвардейском корпусе, а теперь не могущего противостоять зарождающемуся детскому зову немного доверия к пациенту, как к защите. Теперь мы должны зафиксировать, что Николай ищет защиты в пациенте большей, чем в Бенкендорфе и Орлове.

Y. Тогда мне пересказывали сцены из «Бориса», я был поражен. Он словно присутствовал при многих совещаниях. Когда я прочел готового к «Бориса» накануне варшавской акции, я испугался. Откуда он знал, и какие силы он нашел, чтобы убедить Николая дать разрешение на издание без редактуры, накануне варшавской акции? Военные – большая сила, но пациент давно понял и давно реализует силу «печатного снаряда». По прочтении «Бориса» я стал предлагать отложить варшавскую акцию, ибо роль иезуитов и поляков столь низка в пространстве трагедии, образ замученного Димитрия столь удивителен и его присутствие в судьбах России столь явно, будто мы вернулись во времена Куликовской битвы, когда на стороне русских сражались и князья-страстотерпцы Борис и Глеб! Он, как педагог, показал царю и обществу миниатюры летописного свода, где против татар сражаются и русские святые! Страстотерпцы, невинно замученные. Борис именуется татарином, а поляки, стало быть, союзниками татар. Поднимается вновь и вновь архетип Куликовской битвы, этот их вечный сюжет! Я испугался. Откуда он знает? Где природа этого знания? Как быть с этим приемником, если мы не можем управлять им? Тогда я попросил обдумать предварительные действия.

Х. Сила наших орденов в преемственности традиций и принципов осмысления поведения подопечных. Конечно, руководитель ордена избирается пожизненно, но он следует выработанным правилам и около него растут всегда два или три намечаемых преемника. Тысяча лет прошла после схизмы, но мы спокойно и неумолимо обволакиваем мир, ибо мы знаем силу традиций и преемственности: пыль всевозможных бурь и реформации оседает, а престол Святейшего остается в конечном итоге незыблемым. К чему это лирическое отступление? Я хотел бы, князь, чтобы ты перестал нервничать. Сегодня мы, трое, примем наилучшее из возможных решений, которые могут быть приняты на земле в это время и в этом пространстве. Орден возглавляется лучшими умами, здесь не может быть ошибок. Если бы были более достойные, спокойные, более умудренные, то они, а не мы, были бы в руководстве. Я призываю провести тихую медитацию об опыте тех, кто доверил нам принятие решений. В их выборе не было субъективной похоти, ничтожных интересов. Если бы на земле в пределах нашей миссии нашлись лучшие нас, то они были бы в руководстве.

(прикрывают глаза и две-три минуты молчат).

Z. Правда – наиболее неправдоподобная вещь на земле. Подопечные верят всему, кроме самой правды. Да, мы когда-то поняли это и положили в основу предварительных действий. Правда – наименее правдоподобная вещь! … Обсудим предварительные действия, уже набравшие силу, потом еще раз просмотрим информацию о значительности деяний пациента против нашей миссии и примем наилучшее в данных условиях решение.

Y. Итак, в 33 году был утвержден кандидат. Он получил самое высшее воспитание. Ему отпущены грехи Святейшим, как когда-то рыцарям, которым во имя миссии, воспитанным в идеях миссии, было разрешено все во внешнем поведении, сокрывающем их принадлежность нам. Кандидат красив, силен, прошел повышенную тренировку физической выносливости и медитации сверхсекретного уровня, дающей возможность наблюдать свое физическое поведение как поведение марионетки, с которой не отождествляется душа. Это уровень кукловода. Кандидат направлен в Петербург, введен в привилегированный полк офицером, усыновлен недавно обращенным к Святейшему от заблуждений реформации неофитом, горящим страхом осуждения. Неофит занимает дипломатический пост и усыновление даст возможность им двоим уехать, если кандидату будет предоставлена санкция на операцию. Правда наименее правдоподобна, а ложью падшее сознание удовлетворяется мгновенно, поэтому для объяснения усыновления была пущена легенда о гомосексуальной связи нарекаемых сына и отца. Свет мгновенно удовлетворился этой версией, она правдоподобна! Кандидат, далее, демонстрирует более свободное выражение куртуазной страсти к даме, которая является женой историографа, нежели это принято среди северных варваров. Кандидат из Эльзаса, он обаятелен, умеет хорошо играть куклой, оставаясь холодным и тихо пламенеющим огнем служения миссии. Это один из лучших наших монахов. Он прикрыт удовлетворительно. Если сегодня, 28 октября, мы примем решение об изъятии пациента из этой юдоли печали, то к началу ноября будет послан историографу документ, и он, по прогнозам экспертов, наблюдающих за ним, а также астрологов, а также под воздействием усиленного облучения в эти дни, прореагирует однозначно: он пошлет вызов. Быть может, тогда будет несколько оттянута процедура, чтобы поселить дополнительные недоумения и дополнительную нервозность: наш монах сделает предложение сестре жены историографа. Сплетни будут расти, будут множиться бесконечные интерпретации, как в тяжелом сне. Все будет правдоподобным, и кандидат, сделав свое великое дело, вернется назад, оставшись в истории под псевдонимом, под именем, не имеющим к нему уже никого реального отношения, ибо он носит монашеское имя, знаемое лишь единицами. Проклятия и облучения будут направлены лишь на куклу его обворожительного тела, с которой он уже давно не отождествляет себя сам. Полиция станет искать очередной заговор, используя ситуацию в своих целях. Дамы будут писать мемуары, общество жевать пошлость об африканской ревности, поэты составят романтические бредни об исконной вражде царя и гения. Либералы постараются сделать все, чтобы разрушить возможные намеки о ценностях русских идей.

Z. Я убежден, что он послал нам вызов, что решил умереть, чтобы осуществить наиболее привлекательный архетип «строительной жертвы». С этой минуты не будем больше говорить о «пациенте», будем говорить о «строительной жертве», о жажде освятить своей кровью камни здания…

Х. Если ты прав, князь, то он переигрывает нас. Он ставит нас в тупик. Мы хотели убрать врага, но не осуществлять своими руками то, что когда-то в архетипе сделал Пилат и еврейские первосвященники. Мы – бойцы, а не жрецы.

Y. Получение разрешения на издание журнала и издание его первых номеров ставят наблюдателей перед фиксацией тройного успеха русской партии. &Это мы должны обсудить. Его друг Жуковский, штатский генерал, и его друг Плетнев, воспитывают Наследника на Пушкине. «Борис Годунов», «Полтава», «Клеветникам России» и т. д., – все это программа воспитания Наследника, то есть программа русского мира, князья. Придется в будущем думать об изъятии Александра II-го, если мы сейчас не остановим снежный вал. Далее: сам он с бесконечной и обезоруживающей нежностью человека, имеющего реальную власть и не считающего себя обделенным, привязывает к себе нынешнего Императора, шаг за шагом поручающего ему все более ответственные изыскания. После истории Пугачева ему поручена История Петра. Его стиль все более и более высветляется благородной простотой гения. Его интуиция уникальна. Нелишне помнить нам, что в нем кровь абиссинских царей, мистиков, несколько усмиренных мистическим же исламом суфий! И вот третье: ему разрешается издавать журнал, в противовес польским журналам Булгарина и Сенковского. Это означает, что русская программа станет доступной и промежуточному слою между светом и простолюдинами. На этой литературе, в противовес западным идеям, воспитается какой-нибудь следующий их писатель, который выступит с «пушкинской» программой в одной упряжке с воспитанником Жуковского.

Как вам нравится эта картина: царь и писатель, – уже спокойно осуществляющие

русско-пушкинскую программу?

Z. Он переигрывает нас, ибо мы не в состоянии принять наилучшего решения. Строительная жертва также укрепит здание его града, центрующегося вокруг его памятника:

 

Я памятник воздвиг себе нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

 

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит –

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

 

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгус, и друг степей калмык.

 

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

 

Веленью Божию, о Муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

 

X. Да. Это убедительно об архетипе строительной жертвы. Но, повторим, на земле нет людей, которые могли бы принять более ясное решение, чем мы трое, главы лучших организаций. Мы взвесим всё. Решим, не подменяя собой Промысел, решим, исходя из земных данных, что привлекательнее для миссии, что облегчит или осложнит ее осуществление в будущем.

Z. Ему тридцать шесть лет, он в цветении «акмэ», дипломаты, доносящие своим правительствам реальную информацию, говорят об уникальности этой фигуры: поэтическое ясновидение и дар историка. Император открыл ему архивы империи, у него красавица жена, куртуазная царица балов, у него четверо малюток. Что может вызвать ожидаемую реакцию, которую мы связываем с документом? Я не боюсь русской программы без него, мы что-то реальное и наиболее разумное придумаем. Я боюсь и это звучит как приговор, почему я и поднял сигнал тревоги, несмотря на излучение строительной жертвы, я боюсь, повторяю того, что он узнает, копаясь в архивах.

Х. Что же он может узнать о миссии?

Y. Он может узнать, спокойно роясь в архивах, то, что он не побоялся бросить нам в лицо в своем первом номере журнала, публикуя мемуары Георгия Конисского. Он откроет связи ответвлений с еврейскими кругами. Он будет настаивать на связях миссии с еврейством. Он раскопает масонские игры Петра, потом игры Иоаннов с каббалой, этой ересью «жидовствующих», как ее именовали неистовые. Он раскопает связи Мамая с венецианскими евреями и пр. и пр., и все это с праведным поэтическим гневом, неопровержимым своим музыкальным воздействием, повесит на нас! И мы никогда не сможем снять это обвинение.

Z. Что может вызвать при таком самосознании реакцию вызова, чтобы быть убитым монахом?

Х. Монах укрыт достаточно хорошо, лучше, чем Изида с ее покрывалом. Будут мусолить семейные игры, затем изольют гнев на иностранца. Теперь о документе, который историограф должен получить и который по прогнозам специалистов должен вызвать реакцию вызова на дуэль однозначно. Обсудим этот документ, а потом, посмотрим то, что приготовила нам молодежь, чтобы еще раз, уже зная все, проверить не слишком ли мы умны, и умничанием своим не слишком ли нагружаем строительную жертву. Итак: о документе.

Y. Они рвутся в Азию. Лучшие из них делают это осознанно. Свет Азии притягивает их, русские не должны придти в Азию. Если они придут в Азию с идеями афонского томоса о Несотворенной Благодати, о Вечном Сиянии Света, который надо вновь научиться принимать, пробудив спящие органы, если они придут в Азию со своим кротким Сергием, короче: если им удастся синтезировать мистику святой горы Афон и мистикой святой горы Меру, то наша миссия может считаться законченной, погребенной за Уралом или в песках. Европа в лице нашей дочери Польши станет перед лицом Азии с невиданным еще ликом России. Русские, собравшись вокруг строительной жертвы, явят Европе свою самобытную азиатскую культуру, свой азиатский лик культуры пробуждения скрытых сил человека, чтобы по мере пробуждения становиться приемниками вечного Сияния. Ясно, что католическое здание при этом становится в ряду других ступеней, но лишается своей единственной спасающей силы. Папа не нужен при азиатском синтезе?! Да. Это так. Только европеизация российских просторов под главенством поляков, верных Святейшему и горящих мессианским пафосом, может спасти католическую идею. Азиатский синтез не может быть допущен никоим образом. А он, этот синтез, дан уже в их высоких иконостасах, разросшихся как грибы после их кроткого Сергия. Посмотрите на канон сошествия во ад: в нимбах нетварного света идут из-за гроба все народы от Адама и Авеля, идут, протягивая руки к Царю, сошедшему ко всему человечеству во гроб? Идите, идите все, пробуждайтесь, пришло время обняться всем разлученным, и вы уже не проклятые, а дети, и у вас есть что принести в своих культурах будд, йогов, даосов. Этот негритянский божок чувствует кровью возможный азиатский синтез, словно он пришел из времен цивилизации пирамид или Атлантиды. Это движение встречи должно быть остановлено и преобразовано в подчинение Святейшему. Иначе нам останутся одни евреи с их горой Сион.

Х. Это верно, Мы – не либералы, знание реальности и есть наша сила. Никакой безумец из будущих русских к нам не сможет адресовать упрека в непонимании русской идеи. Мы ее понимаем: русское мессианство лежит в интуициях осуществления полноты вселенской церкви в теле их бескрайних просторов, в теле синтеза азиатских культур, венчающихся в их «русском Христе». Русская вселенскость встает против вселенской главы Святейшего. Три силы встретятся неминуемо: наша миссия с идеей осуществленной вселенскости в Престоле Святейшего, русская миссия с грядущим синтезом двух Святых Гор и миссия евреев с их ожиданием Грядущего Мессии, с их миссией своего Сиона. Строительная жертва уже объединил нас с евреями. Он считает нас падшими, говоря о «низостях папизма» и пр. Это слишком серьезно, князья: «Или-или». До нас дошли глухие слухи о их новоявленном чудотворце Серафиме из нижегородской губернии. Оттуда, откуда Трубецкие, где Болдино… Говорят, что там являлась святая Мария и говорила с Серафимом как раз в дни польского восстания… Серафим – продолжатель идей Сергия, идей Афона и Киева… Если эти идеи будут уловлены во вдохновении гением, переведены в гениальные формы русского языкового мира, как успевает строительная жертва, то миссия наша будет пропорционально угасать. Поэтому, я думаю, мы трое и захотели экстренной встречи и привезли осколки печати санкции.

Z. Теперь о документе.

Идея подключения документа как последнего этапа предварительных действий принадлежит молодежи. О, эта молодость! Схоластики, профессора! Философы и теологи, знатоки культуры, оттачивающие свои знания в бесконечных спорах уединенных ночей! При наших рукописных сокровищах! Когда-то ведь и мы были молоди, а? Так вот молодежь предложила этап с документом, который должен сам по себе быть тестом, венчающим все предварительные действия. 0ни ведь всегда могли быть остановлены.

Х. Молодежь настаивает, что строительная жертва есть уже явленность архетипа «русский», появление, так сказать, предка во всей его силе, предка тех будущих русских, которые явятся, подражая своему культурному и биокультурному типу. Молодежь настаивает на опасности для миссии этого биокультурного типа. Смотрите на строительную жертву, говорят они, вот это и есть народившийся тип русского. Вот он во всей своей первозданной силе. От него, как от праотца, пойдут русские как тип и т. д. Все эти жаркие слова много раз муссировались в ночных дискуссиях. И вот этот уже родившиеся биокультурный тип молодежь предлагает изъять. Профессора настаивают на хирургической операции.

Z. Документ должен сыграть роль последнего теста: ожидается однозначная реакция, и если она будет адекватной рассчитываемой, то уже явился тип русского, и он будет убит на дуэли. Ибо он пошлет вызов, получив документ. Документ так и составлен, он имеет тайный шифр, который будет прочитан только строительной жертвой, если он, действительно, уже русский. Так рассчитывают те, кто по всей вероятности возглавит дело после нас. Документ имеет единственного адресата: строительную жертву. Конечно же, там будет материал и для сплетен, но адресован он в своей тайнописи только ему одному.

Y. Но ведь и он хорошо стреляет, и его «холодная храбрость» не ниже Грибоедовской, о которой он так восхитительно написал в Арзруме.

Х. Да, вот и Грибоедов, – это тоже, говорит молодежь, уже предчувствие русского типа.

Z. Пуля, по всей вероятности, отскочит от металлической пуговицы.

Х. Вот текст документа: «Кавалеры первой степени, командоры и рыцари Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул, под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, его превосходительства Д.Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. Подпись».

Y. Николай захочет узнать автора, чего бы это не стоило.

Z. Да, он будет искать, но до определенного предела. И потому, что не след тревожить тень усопшего брата и его фаворитки, и потому, что величие строительной жертвы будет делаться все более непереносимым для него.

X. Молодежь ожидает, что строительная жертва поймет шифр, а именно: ваша русская партия борется с нашей, которая посылает вам этот документ, весьма оригинальным, собственно русским способом. Устав Ордена, ибо всякий орден имеет устав и ступени, Ордена Рогоносцев, предполагает что вы женитесь специально для того, чтобы потом подсовывать ваших жен вашим императорам как фавориток. И таким образом воздействовать на политику самодержца. Опыт Марии Антоновны Нарышкиной налицо. Вы, русские, подсунули ее Александру, чтобы он не осуществлял свой проект. Так и теперь: вы лично, строительная жертва, или г-н Александр Пушкин, строите свою политику по тем же канонам Ордена. Вы женитесь и подсовываете императору свою жену как фаворитку, чтобы влиять на его политику. Вы уже получили должность историографа при Дворе и ваш талант полностью раскроется, когда вы напишете историю Ордена Рогоносцев, углубляясь за Нарышкина и Александра, к Екатерине, Петру и т.д.

Y. Молодежь считает, что если в нем уже выявлен тип русского, то он, именно как русский перестанет думать о своем дальнейшем необходимом служении, забудет о жене, четырех малютках, забудет о детях, чтобы отстаивать честь русских. Один умник, многие пророчат его на мое место, так просто и сказал: если это уже народившийся и опасный нам тип россиянина, то он будет готов умереть за честь царя в этой истории?! Он будет драться за честь своего любимца, оскорбляемого подозрениями в крушении заповедей, он будет драться даже за честь умершего теперь Александра, когда-то сославшего его. Он, говорят наши умники, очень остро чувствует мир мертвых, охраняет покой и честь усопших. Они приводят как пример его эпитафию сыну любимой Раевской-Волконской:

 

В сияньи, в радостном покое,

У трона вечного творца,

С улыбкой он глядит в изгнание земное,

Благословляет мать и молит за отца…

 

Это всё тот же «убиенный младенец»… Все та же спасающая благодать без иерархии и Святейшего Рима.

Х. Считают, что в монологе патриарха в «Борисе», когда речь идет от лица убиенного младенца Димитрия, ясно и последовательно выражена доктрина святой горы Афон с идеями Нетварного Свята. Считают, что он, строительная жертва, и есть уже явленный спелый плод этой возможной анти-римской культуры. Вот он и есть русский, он и есть гений, питающийся во вдохновении Нетварным Светом, преображающие его в процессе творчества жизни.

Y. Считают, что царь захочет узнать имя автора документа, но постепенно пафос его будет угасать, ибо он еще не русский, поиски высокой чести служения, данные в Пушкине, будут его смущать и тревожить. Он вышлет убийцу, вышлет вон, обругав, помощника, сделает все возможное для помощи семье и… постарается забыть «смерть» за его честь и честь русской партии.

Z. Значит так: если строительная жертва посылает вызов, то мы постараемся несколько затуманить процедуру, женив монаха. Думаем, что историограф через время возобновит искание дуэли, если он уже руссский, то есть фигура обостренно чувствующая честь служения. Документ оскорбляет царей и русскую партию, воздействующую на царей подобным образом. Документ как бы говорит: вы служите ничтожествам ничтожным способом. Историограф покажет, что это не так.

Y. Думаю, что документ, как таковой, утверждается. Я хотел бы теперь позвонить и просмотреть материалы, которые они приготовили, чтобы решить прекращение фазы предварительных действий в том или ином контексте. Мы должны выполнить роль криминалистов-экспертов в выявлении специфических слов в его художественном мире, чтобы не ошибиться..

Молодежь все чаще берет для медитации слова русского:

 

Оставьте, это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона,

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

 

Х. Документ предполагается послать и кружку Карамзиных, семье и друзьям автора истории государства российского. Каббалист Лелевель давно уже критиковал этот русский компендиум, стараясь показать, что у них и в языке-то нет слов о «чести», стало быть нет в мыслительном аппарате понятия «чести». На этом же принципе строится «диплом» бесчестия! Диплом, составленный знатоком дипломов, гербов и печатей, будет запечатан печатью масонского толка. Говорят, что строительная жертва читал в узком кругу свой «Памятник», противопоставляя его Александрийскому Столпу, венчающему триумфальный комплекс Петербурга. Печать будет напоминать строительство это «памятника»: циркуль, стропила, заглавное «а», и все это на гусином пере основывается, – хотя и имеет вид надгробия. Там стоять будет северный пингвин, каркающий и глупый… По прогнозам молодежи он выйдет защищать к барьеру нынешние границы. Архетип Куликова поля, которому суждено повторяться! Молодежь спорила так: русское море, в котором должны слиться все славянские ручьи, в том числе и польский, явлено пока в одном конкретном лице. И этот новый геральдический зверь должен быть отстрелен, чтобы не нарушилось экологическое равновесие. Чертились бесконечные карты и генеалогические ветви наций. Новый русский зверь должен быть отстрелен в этом ареале, иначе он нарушит катастрофически экологическое равновесие: славянские ручьи сольются ль в русском море? 0но ль иссякнет? вот вопрос. Для молодежи этого вопроса нового Гамлета просто не существует: русское море иссякнет!

Z. Так польский анти-Карамзин каббалист? Это забавно. Кто же придет посидеть с ним перед смертью, ведь в этот миг все игры обретают серьезную окраску? Он не нуждается в католическом утешении? Кто будет у могилы произносить речи? Почему ты не отвечаешь?

Y. Я уже пятый раз дергаю этот проклятый шнурок, но никто не входит.

Х. Нам же сказали, что потребуется время для того, чтобы пройти из отдаленной приемной.

Z. Вот как. Стало быть, публикуя в программное первом номере «Современника» историографию епископа Конисского, где мы жестоко обвиняемся в издевательстве над украинцами, отдавая православные храмы в наем жидам, где жидовки шьют себе фартуки из епископских омофоров, стало быть публикуя это, он подписал смертный приговор. Забавно. Под старость начинаешь удивляться все больше и больше.

Х. Мы мало времени уделяем медитации. Все время отнимают совещания.

Z. Быть может и я уже «голем» каббалистов?

Y. Оставим это. Здесь достигнута нужная ясность. В отстреле сходятся все европейские интересы. Все ручьи сливаются в русское море, князья, не только славянские. Русла должны быть повернуты, море должно быть высушено, беспокойное русское море, море-окиян, как скажет вскоре какой-нибудь русский мальчик. Он уже строчит, как Пимен, «донос» на нас, уже где-то пишется история «великого инквизитора», связавшего свой дух с Владыкой Каббалы! Откроем, откроем кровь, чтобы излечить заболевшее Тело! 0ткроем кровь! Стучат. Откройте, или сядьте спокойно!

Хозяин вводит странного человека. Он одет в рваную арестантскую шинель русской каторги с бубновым тузом на спине. Половина головы обрита наголо, другая – длинные черные пряди. Так «брили лбы». Но вместе с тем лицо его загримировано, являя утонченную смесь клоунских ритмов с японскими масками. Он бос. Быть можете на запястьях обрывки вериг или кандалов. Он элегантен. Тонок. Кланяется долгим поклоном, а потом одним «каратистским» прыжком оказывается на столе и сразу же кричит, приплясывая:

 

Гость:

Моя родословная:

понятна мне времен превратность,

не прекословлю, право, ей:

у нас нова рожденьем знатность,

и чем новее, тем знатней.

родов дряхлеющих обломок

(и по несчастью, не один),

бояр старинных я потомок,

я, братцы, мелкий мещанин…

 

пока он исполняет свои куплеты, как их назвал кн. Вяземский, должен появиться задник, на котором апплицирован знаменитый пушкинский рисунок фальконетского памятника Петру «без Петра»; на месте Петра должна быть приделана кукла

 

мой предок Рача мышцей бранной

святому Невскому служил

его потомство гнев венчанный,

Иван IV пощадил

Водились Пушкины с царями,

из них был славен не один,

когда тягался с поляками

нижегородский мещанин…

 

упрямства дух нам всем подгадил

в родню свою неукротим,

с Петром мой пращур не поладил

и был на за то повешен им

 

кланяется возникшему памятнику. Хозяин и гг.X, Y, Z аплодируют

 

Гость: Теперь Полтава! Действующие лица:

1. змий Мазепа (указывает на змея памятника)

2. народ (указывает на коня, поясняет: всегда народ к смятенью тайно склонен: так борзый конь грызет свои бразды; на власть отца так отрок негодует; но что ж? конем спокойно всадник правит, и отроком отец повелевает).

3. памятник (читает финал «Полтавы») прошло сто лет… лишь ты воздвиг, герой Полтавы, огромный памятник себе…

: исполняет янычар Амин-0глу, поэт и друг дервишей, и сам дервиш, джигит Амин-Оглу.

начинает суфийско-дервишскую пляску, вращается, падает на колени

 

(перерыв)

 

(после перерыва)

 

Четверо, то есть Гость и руководители, сидят за столом после окончания представления. Кукла Петра выброшена. Задник изображает памятник «без Петра» по рисунку Пушкина. Гость снял парик каторжанина.

 

Гость: существует еще замечательный рисунок строительной жертвы, где он скачет джигитом Амин-Оглу; рисунок в альбом Ушаковой, сделанный в ее салоне. Эти аристократические салоны заменяют в России газеты и театр. Стихи пишутся в альбомы, там же рисуются таинственные символы, – не надо широких изданий. Действительно не надо, ибо важно направлять умы света и власть имущих. Народ пока не читает журналов, а общественное мнение контролируется польской партией, правда вот появился «Современник».

Y. Скажите, профессор, действительно налицо бродячие артисты, исполняющие нечто подобное вашей блестящей игре, или это наглядная агитация уставших стариков, вроде нас?

Гость: ну ,естественно, не так сильно, как это выявила молодежь, предложившая мистериальную версию. Все более грубо, но действительно в восточных окраинах Речи Посполитой появились скоморошествующие. играющие нечто из Пушкина. Это, так сказать, четвертый угол успеха программы русской партии. О трех мы говорили: воспитание наследника, воспитание царствующего императора, воспитание промежуточного слоя через разрешенный журнал. Мы хотели даже привести бродячего артиста, но потом додумали всходы и решились показать анти-польские и анти-иезуитские мотивы автора на примере «Полтавы».

Y. Она писана позже «Бориса». Ее всячески превозносили друзья.

X. Она посвящена Марии Раевской-Волконской?

Гость: нам кажется, что ей. Более того: прозрачная связь «змия» Мазепы» с «змием» Волконским, руководителем Южного Общества, имевшего договор с Польшей, выявлена. Мария Волконская пригрела «змия» на своей груди, уйдя за ним в ссылку, и только страстотерпец-младенец умерший без нее, можно сказать убитый отсутствием матери, от Трона «молит за отца»!

X. Мне нравится, как он расправляется с Петром. Ведь победил Карла Бог в его версии, причем Бог, внявший молитвам мученика Кочубея. Мазепу и Карла победил Кочубей у Трона, – это опять все та же старо-русская, сергианская концепция, изрисовавшая их летописи: святые страстотерпцы участвуют в боях. Он усвояет Кочубею ранг Бориса и Глеба, да еще и хоронит его в Киево-Печерской Лавре!

Гость: Да, весь мир поэмы как бы вдохновлен голосом Кочубея, это он рассказывает из-за гроба, он носит на руках свою безумную Марию и т. д. Поэт лишь слушает, лишь «эхо» голосов. Все это последовательно изложено в «Пророке».

Y. Маска «невольника чести», а?

Z. Да. Если у вас, профессор, нет к нам вопросов, то мы не смеем вас больше утомлять. Идите и пусть благословение Святейшего пребудет на вас.

Гость (увлеченный поиском «масок») Я просил бы вас, наставники, выслушать странную мысль о «маске». Я вижу, почти осязаемо, почти как видение, вижу встречу у барьера «папы-поляка» и «будды-русского митрополита».Я прошу прощения у вас, что изъясняюсь вне строгой схоластики, но варварскими символами масок. Но: миссия Речи Посполитой по просвещению Азии должна венчаться поляком-папой!

Z. Благодарим вас, вы можете идти.

(гость уходит)

Z. Вот этот профессор и придет на смену одному из нас, старики. Какое мышление, какой пафос, какой трепет, какая смелость! Какая ясность политического сознания! Но, как говорит русский, «старость ходит осторожно»… Эти далекие и жаркие картины… оставим их. Хотя будущий русский мальчик будет, бесспорно, грезить о превращении русского государства в Церковь, возглавленную русским Белым Клобуком. Они слишком мало еще знают, эти юные безумцы!

Y. Интересно, кончился ли дождь. Старый толстый человек должен трястись под мокрым вонючим капюшоном на лошади! О, быть может, это нарисован памятник нам? Где печать? Дайте-ка ее мне, и я, как и положено старому магу, запечатаю этого апокалиптического коня!

(накладывает печать на коня рисунка)

Х. Всё. Давай наши кусочки. Всегда забываю, который из них мой.

Z. Я звоню хозяину.

(одевают плащи, скрывающие их лица. Тихо уходят.

Остается памятник, нарисованный джигитом Амин-Оглу.

Огонь камина просвечивает сквозь ткань)

 

До свиданья. До новых встреч.


[1] Вероятное время написания – осень 1984 г. В публикации учтена рукописная правка и вставки, возможно, несколько более поздние.

Экология культуры: от ценностных ориентаций — к проектной концептуалистике


Генисаретский О.И. Экология культуры: от ценностных ориентаций — к проектной концептуалистике / Экология культуры. Теоретические и проектные проблемы. М., 1991. (Сб. научн. тр. НИИ культуры).

 Предлагаемый вниманию читателя сборник посвящен теоретическим и прикладным проблемам экологии культуры. Но прежде чем говорить о содержании и современном состоянии этой дисциплины, о целях, которые ставили перед собой авторы статей, включенных в сборник, напомним, что писал Д. С. Лихачев, которому мы обязаны введением термина «экология культуры» в отечественный научный и общекультурный обиход. Хотя первая большая статья автора на эту тему вышла в свет чуть более десяти лет назад, напоминание это вряд ли будет излишним: слова от частого употребления тускнеют, мысли—от нежелания или неумения мыслить—рассеиваются, многие пользуют их скорее понаслышке, не соотносясь с источниками, а в наше суетное время, более склонное к концептуальным клипам, чем к чтению усвояющему, забывчивость становится чуть ли не добродетелью.

Итак, слово Д. С. Лихачеву:

«Сохранение культурной среды — задача не менее существенная, чем сохранение окружающей природы. Если природа необходима человеку для его биологической жизни, то культурная среда столь же необходима для духовной, нравственной жизни, для его «духовной оседлости», для его привязанности к родным местам, для его нравственной дисциплины и социальности.

Убить человека биологически может несоблюдение законов биологической экологии, убить человека нравственно может несоблюдение экологии культурной. И нет между ними пропасти, как нет четко обозначенной границы между природой и культурой.

Человек — существо нравственно оседлое, даже и тот, кто был кочевником, — для него тоже существовала «оседлость» в просторах его привольных кочевий. Только безнравственный человек не обладает оседлостью и способен убивать оседлость в других.

Культурную экологию не следует смешивать с наукой реставрации и сохранения отдельных памятников. Культурное прошлое… должно рассматриваться не по частям, как повелось, а в целом.

Есть большое различие между экологией природы и экологией культуры, к тому же весьма принципиальное.

До известных пределов утраты, в природе восстановимы. Можно очистить загрязненные реки и моря, можно восстановить леса, поголовье животных, конечно, если не перейдена известная грань… Природа при этом сама помогает человеку, ибо она «живая»… обладает способностью к самоочищению, к восстановлению нарушенного человеком равновесия.

Иначе обстоит дело с памятниками культуры. Их утраты невосстановимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, ранится навечно.

Чтобы сохранить памятники культуры, необходимые для «нравственной оседлости» людей, … нужны знания, и не только краеведческие, по и более глубокие, объединяемые в особую научную дисциплину—экологию культуры» (12).

Статья Д. С. Лихачева, отрывок из которой приведен нами выше, была опубликована в журнале «Москва», и уже одно это предопределило ее публицистическую направленность. Ее публикации предшествовала более чем двадцатилетняя история попыток убедить общественность в необходимости широкой, интенсивной работы по сохранению памятников истории и культуры, попыток, которые по истечении времени никак нельзя назвать успешными. Впрочем, для культурной инициативы в любой области всегда была характерна обращенность к общественности, к людям доброй воли, а не только и не столько к организациям, по казенному долгу призванным заниматься вопросами охраны, реставрации, освоения памятников. Слишком часто видели мы, что надпись «охраняется государством» соответствует истине не больше, чем лозунг «уже нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»

И, тем не менее, утверждение, что «нужны знания… объединенные в особую научную дисциплину—экологию культуры»,. не риторическое пожелание, а методологический жест, к счастью, не оставшийся незамеченным. За прошедшие после публикации этой статьи годы мы были свидетелями многочисленных опытов проблематизации и концептуализации тех реальностей, что интенционально подразумеваются под термином «экология культуры». Желающие познакомиться с некоторыми из этих попыток могут обратиться к аналитическим обзорам (1, 8). В ходе дальнейшей работы заметно расширилось, в сравнении с намеченным Д. С. Лихачевым, проблемное поле культурно-экологических исследований и разработок, определились направления их методического и концептуального развития, а также способы включения в практику социального действия различных движений, общественных объединений и организаций.

Отдельно нужно сказать о судьбе термина «экология культуры». Мало того, что он получил достаточно широкое хождение в публицистике и культурной эссеистике, он стал еще и своего рода порождающей моделью для целого ряда терминов-однодневок типа «экология языка», «экология души» и т. д., за обилием которых смысл термина, введенного Д. С. Лихачевым, стал размываться. Впрочем, пусть все это остается на совести подражателей, мы же, со своей стороны, отнеслись к указанию на возможность развивать содержание экологии культуры, выступающей в качестве «особой научной дисциплины», как к методологическому «вызову», на который можно и нужно было дать адекватный «ответ».

А теперь несколько предварительных соображений о той идейно-ценностной атмосфере, в которой экология культуры обретала статус научной гуманитарной дисциплины, то сближаясь с экологией первой природы, то настаивая на своей отнесенности к природе второй.

Сегодня мы гораздо острее, чем когда-либо ощущаем опасность экологической катастрофы, связанной с технологическим и социально-организационным воздействием общества на природу, культуру и человека. Люди разных профессий, политических ориентации и культурных традиций включились в экологическое движение за сохранение природосообразности (органичности) всех и всяческих сред, окружающих человека, питающих не только его тело, по и душу.

В рамках экологического движения, достаточно представительного и не лишенного определенных результатов, постепенно вызревало экологическое сознание — с характерными для него установками, ценностями, образным строем. Перечислим некоторые его аксиоматические качества.

Во-первых, уделение внимания воспроизводственным, сберегающим отношениям. Наша культура, движимая в течение нескольких столетий пафосом созидания и преображения, открытия нового, не ставила акцент на задачах воссоздания утрачиваемого. Ныне ситуация в корне иная: теперь мы отчетливо видим, что если создание потребного грозит гибелью данного (природных ресурсов, здоровья, культуры), то следует не жалеть творческих усилий на то, чтобы наличные ценности сохранять, спасать.

Во-вторых, экологическому сознанию свойственна установка на причастность, восприятие себя как части изучаемого или проектируемого целого, на отождествление (идентификацию) с ним, а не на отстранение от целого. Такой поворот сознания очень важен для нас сегодня: ведь системный подход, возобладавший в 60-е годы в науке, проектировании, культурологической рефлексии, ориентировался прежде всего на выход из любой системы, на свободу от ее ценностей, а уже затем на ее изучение и проектирование. Для экологического, средового подхода, напротив, характерно стремление ценностно войти в каждую научно или проектно осваиваемую систему: мы в ней участвуем и берем на себя ответственность за ее судьбу.

В-третьих, экологическое движение за сохранение ценностей первой и второй природы достаточно очевидным образом смыкается сегодня с традиционалистским движением, главная забота которого — сберечь ценности унаследованной культуры, глубинные традиции того или иного народа и окружающую его предметную среду. Ранее названные установки на сохранение и участие не самоцель, они важны в качестве условия культурной идентичности образа жизни, сохранения и возрастания нравственной зрелости достигнутого в ходе цивилизации.

В экологии культуры, равно как в развивающихся параллельно экологии человека, социальной экологии, в гуманитарно-художественных проектных концепциях, так или иначе концеп-туализируются названные аксиоматические качества хранения, причастности и глубины, качества, образующие эмоционально-ценностную интонацию и интеллектуальный стиль любой культурно-экологической концепции, инициативы пли программы.

Интонация и стиль? Для гуманитарного мышления они не менее существенны, чем методологические конструкции. На это обстоятельство недавно обратил внимание А. Г. Раппопорт, автор, отнюдь не склонный к культурно-экологическим воздыханиям. «Индустриальная и научно-техническая революция деформирует.не только природный ландшафт, но и ландшафт культуры и мышления. Тревоги, связанные с экологическим кризисом, можно отнести и к кризису мышления в профессии (речь шла о профессии архитектора—О. Г.). Тем не менее остается надежда, что только продолжение поступательного движения способно привести к регенерации природы и восстановлению органических форм творческой деятельности… нужно только запастись мужеством и терпением, не впадать в панический ужас перед симптомами этого регресса и локальными кризисами.

Интеллектуализация архитектуры выражается не только в распространении научной культуры… Научная рефлексия способна обеспечить локальную интенсификацию творчества, но за ней может последовать нечто вроде «эрозии» культурной почвы… архитектурное мышление — тонкий организм и интеллектуальные мутации могут нанести ему ощутимые потери» (14).

Что такие потери могут быть не только «локальными», мы хорошо знаем из опыта проектирования исторических городов, создания систем расселения, размещения производительных сил или мегапроектов мелиоративных систем. Впрочем, мысль уважаемого методолога в ином: в признании того, что есть такие псевдоморфозы научной и проектной мысли, которые—уже в сфере мысли—приводят к эрозии культурной почвы; чтобы избегать оной, нужно уже на уровне ценностных интонаций и стиля различать органические и «синтетические» концепции и программы. Древнее, как сам мир, искусство «различения духов»!

Несколько из другого ряда, но сходное по строю мысли предостережение Г. Г. Дадамяна, высказанное в связи с трудностями формирования художественного рынка:

«Суть обсуждаемой проблемы—в культурной аутентичности общества. Исторически так сложилось, что в нашей стране искусство является важнейшим механизмом интеграции индивида (личности) в культуру, в социум… За этим, в снятом виде, существует более глубокая и фундаментальная идея культурной автохтонности народа: «мы—другие»…

Сама идея могла трансформироваться: будь со служение Богу, посвящение лиры народу, достижение светлых идеалов коммунизма. Не это важно. Более важен примат духовной идеи…

Традиционная система общественных ожиданий, базирующаяся на идее культурной аутентичности, слишком важный фактор, чтобы им можно было пренебречь» (10).

Пренебрегать глубокими и фундаментальными идеям действительно не стоит, с какой бы мерой приязни или неприязни мы к ним не относились. Во всяком случае,  для экологии культуры это небезразлично. В противном случае это значило бы противоречить постулату причастности. Поскольку человек есть существо — по замыслу о нем — свободное, каждый вправе принимать или не принимать те или иные ценности, волен в своем экзистенциальном выборе, но, сделав его, следует идти до конца, не притязая на участие там, где избрано неучастие.

Иное дело, что хранение, участие и углубление вовсе не альтернативны творчеству, переоценке ценностей, потребности к обновлению любых структур образа жизни. Творение, хранение (вседержание) и спасение (воссоздание) издревле считались атрибутами единой духовной Силы. В той же диалектической связке они входят и в глубинные структуры культуры (любой, в том числе и современной). То, что на данном этапе самоопределения экология культуры усвоила себе аксиоматику «хранения—причастности—глубины»—обстоятельство, мало к чему обязывающее ее сторонников или противников. Важно лишь то, чтобы в составе мысли и действия о культуре такая типологическая позиция была отмечена; а то, как далее будет происходить развитие научных или проектных дисциплин, зависит от творческой инициативы и интеллектуальных сил.

Нельзя не согласиться с мнением А. В. Прохорова, К. Э, Разлогова и В. Д. Рузина, что «экология культуры, как и экология природы, есть проблема не только охранительная, но и проблема эволюционного развития, соположения вновь народившихся культурных видов и их взаимодействия с традиционно существующими. Экология культуры тем самым направлена на обеспечение, оптимального функционирования «живой культуры» как аналога «живого вещества» (В. И. Вернадский). Именно такое широкое понимание экологии культуры, обращенное не только к традициям и истории, но и к будущему, к путям развития культуры, и составляет… переход от традиционного эмнирико-культурного, или оценочного мышления, к так называемому экокультурному мышлению—мышлению’ в концепции экологии культуры» (13).

Да, непременно «мышление», «мышление в концепциях», притом «мышление, обращенное к будущему». Пусть это не звучит, как заклинание, просто среди бесчисленных де4шцитов нашей жизни дефицит мышления, может быть, самый главный. Именно поэтому авторы предлагаемого сборника просят своих читателей обращать внимание на мысль и осмысление вопросов, отвлекаясь от «заумных» предубеждений, коими все мы — без исключения—столь перегружены.

С одним суждением вышеназванных авторов, впрочем, трудно согласиться. Для успеха любой культурной инициативы действительно необходимо уйти от «эмпирико-культурного» мышления и прийти к мышлению рефлектированному, «теоретико-культурному». Однако, во-первых, не всякое мышление в традиции эмпирико-культуриое, есть ведь рефлектированный традиционализм (во многих культурных традициях, а не только в европейской, на материале которой С. С. Аверинцев обосновал это понятие). Во-вторых, эмпирическое оценочное, то есть опять-таки наивное, нерефлектированное мышление — это не то же самое, что мышление в ценностях, свойственное рефлектированному традиционализму, реконструируемое в современной аксиологии.

Последнее особо важно для экологии культуры потому, что одним из путей расширения ее проблемного поля стал как раз переход от эмпирики памятников культуры—к любым ценностям культуры, большая часть из которых вовсе не имеет материального или даже знакового выражения. Именно это потребовало аксиологического обоснования экологии культуры, чему был посвящен ряд наших работ (4, 5, 6, 13, 14). А для аксиологии более чем очевидно, что переоценка ценностей, с которой начинаются любые проектные инициативы, обращенные в будущее, есть интеллектуальное действие все же в сфере ценностей, а не вне ее. Речь, разумеется, снова идет о «мышлении в концепциях», но в концепциях аксиологических.

Итак, повторим еще раз, сославшись на слова Г. Г. Курьеровой, попытавшейся дать прямую концептуализацию перестроечному символу «нового мышления»: «Как мышление экокультурное, новое мышление, с одной стороны, опирается на экологическую установку охранительного типа, предполагающую выявление, воссоздание, реанимацию изначальных жизнетворческих н жизнесберегающихся антропологических инстинктов и интуиции, первичного инстинкта жизни, а с другой—разворачивается как экологическое сознание адаптивно-трансформационного типа, непосредственно связанное с чрезвычайно актуальными ныне вопросами антропологических мутаций, их диагностики и поиска экологически чистых вариантов неизбежных изменений и метаморфоз антропосферы под воздействием—отчетливо агрессивным — техномира» (11).

О литературных поводах и о том, что за ними следует


Литературные поводы к тому, чтобы начался новый процесс мысли, возникают по ходу чтения литературного произведения.

 Такой повод может стать мыслью-догадкой и, одновременно, мыслью-началом длительного занятия этой внезапно обнаружившейся мыслью: её разворачиванием и  раскрытием её внутренних возможностей.

При это сам повод часто остаться не отмеченным в последующей работе мысли: он  был событием спонтанным и   фрагментарным, летучим и частичным, и мог не обратить на себя внимания. Хотя бывает, что к нему удается вернуться через некоторое время … и надолго.

Похоже, вероятность обнаружения поводов к новой мысли зависит от глубины вовлечённости в процесс чтения (или письма), предварявший появления повода и догадки.

Когда представление о литературном поводе становится приемлемым для читающей публики, его можно рассматривать как разновидность литературных фактов.

В одном из своих докладов Лев Шестов пытался объяснить, почему Плотин не перечитывал написанные им трактаты.

Вкратце его объяснение можно изложить так:

Обладая гениальной способностью созерцания, — то есть способностью в состоянии созерцания мыслью порождать созерцаемое, — Плотин попросту не имел нужды возвращаться к написанному, поскольку оно и так оставалось при нем самом.

А чтобы нам легче было понять, что далее происходило с  текстами Плотина (эннеадами), — для него самого и его последователей неоплатоников, — стоит прибегнуть к метафоре двух орбит.

Представим себе малую орбиту плотинова письма, в ходе движения по которой тут-вдруг возникают поводы и порывы к действию мыслящего созерцания. А также и большую орбиту видения и ожидания — некого желаемого положения дел — в неопределенно удаленном будущем (там и тогда).

Уверенность в том, что видимое и ожидаемое будет достигнуто, укрепляется, если действия мыслящего созерцания многократно повторяются на малой орбите.

На вопрос ”сколь много?” невозможно ответить определенным числом. Слово «много» тут по-видимому означает качественную характеристику «достаточно много».

В самом деле, 54 эннеады – это много или мало? Да ни то и ни другое, поскольку  доступный нам корпус трактатов Плотина это историческая данность, а история сослагательного наклонения не терпит.

Здесь Родос, здесь и прыгать!

 

Сопутствующим результатом введения в мыслительный оборот представления о литературном поводе  является феноменологическое различение:  удовлетворения желаний, удовольствия, что сродни воле, и услаждения, противопоставленного огорчению.

Таковы три явственно разных вида катексиса.

Иванов Вяч. Ив. Среда.» 04.04.1910 // Собр. соч., т. 2, с. 806-7.


Не думаю, что этот текст стоит считать ранним вариантом известного “Письма к самому себе”. В последнем налицо вопрошание, попытка ответить на вопрос, одному чему-то сказать “да”, а другому “нет”. А в первом интонация не вопрошающая (проблематичная), а отвечающая утвердительно (аффирмативно). Это скорее “письмо о себе”, свидетельство наличного самосознавания.

Кроме того, слово “среда” в заглавии текста скорее следует понимать не календарно, как день недели, а экологически, как окружающую среду. И если это так, данный текст Иванова стоило бы рассмотреть как предвосхощение известного трактата Тейяра де Шардена “Божественная среда”.

 Среда.

При каждом взгляде на окружающее, при каждом прикосновении к вещам должно сознавать, что ты общаешься с Богом, что Бог предстоит тебе и Себя тебе открывает, окружая тебя Собою; ты лицезришь Его тайну и читаешь Его мысли. Благословением и благоговением должно стать каждое движение твоих чувств, устремленных вовне тебя, и твоего тела, плывущего в Боге. Так славя непрерывно Бога, во внешней данности, душа твоя будет сливаться со всем, ибо ее хвала будет утверждением божественной реальности в тебе самом.

Должно сознать, что столь же идеалистичен Мир, сколь реальна Земля. Ты поймешь, что грешен мир, потому что ты грешен, и страдает, потому что во страдание вверг его ты, и безобразен, потому что ты исказил его строй. Душа, извне в тебя глядящаяся, реальна и божественна; но мир, в тебя глядящийся, твое отражение в зеркале. Сделай так, чтобы мир окрест тебя был в глазах твоих чист и свят, и понеси на себе грех его. Научись видеть темное светлым — научись вбирать в себя тьму окрест живущего и отдавать ему свой свет; будь теургом.

Если будут светлеть окрест тебя лики темные, это будет знаком, что ты мужаешь и крепнешь в Боге. Не бойся вбирать в себя тьму и отдавать свет: не бойся учиться тайне понести на себе грех мира. Если ты видишь убивающего, узнай в нем Бога страдающего своим взглядом на него — и взглядом своим прекрати убийство: отдай ему свою любовь, и недуг его ярости сделай своим; ты не умрешь, привив себе чужой убийственный яд, и не убьешь ни в этот миг, ни в миг грядущий. Ибо ты принял в себя привитый яд, и познав убийство в Боге, обличил ложь убийства в мире. Если ты видишь страдающего неизлечимым недугом, узнай в нем Бога страдающего и излечи недуг, взяв его на себя: ты не умрешь от прививки недуга, но будешь цел от него вовек, ибо ты понял недуг в Боге и обличил грех недуга в мире. Так станешь ты теургом могущественным.

Не реальность должно преобразить, ибо она — ослепительный свет

преображения. Преобразить ты должен мир. Свой преображая мир, ты преображаешь его. Будь губкой, втягивающей горечь мира, и уста твои станут устами Распятого за грех мира.

По мере того как будет светлее становиться и прозрачнее мир, тебя окружающий, перед глазами твоими, — все реальнее будешь ты Христу сораспинаться; тогда низойдет на тебя радость в Духе. И радостно будешь ты взирать на мир, ибо из его ран подымутся розы, и из тления его вылетят пчелы: так будет с тобой, если ты сделаешь своими язвины мира, и тлен его тленом своим.

Подобно тому как индусы бросают трупы в священный Ганг, бросай в волны реки божественной тленное и тлеющее. Чрез тебя струится священный Ганг.

Подобно тому как огню предают трупы, все тленное и тлеющее мира в очистительное бросай пламя. Феникс вьется над тобой, ища свить в душе твоей свое пламенеющее гнездо.

Подобно тому как в землю хоронят трупы, все тленное и тлеющее мира погреби в душе твоей. Твоя душа — живая могила, ибо она — уста Матери-Земли.

Подобно тому как птицам отдают трупы, пусть душа твоя клюет все тленное и тлеющее мира: будь орлом, вьющимся над трупами.

Маслину мира пусть несет душа твоя, как голубь ковчега, ибо в душе твоей обнажились вершины от губительных вод, и она ждет ковчега. И если мир шлет тебе голубя с маслиной верной, это знак, что ты спасен в ковчеге твоем — от губительных вод.

С благодарностью и умилением обводи окрест взор твой, ибо ты видишь Бога. Все ценно, и великою куплено ценой. Выпей взглядом сукровицу греха, и ты увидишь за ней кровь Розы. Чтобы видеть лик вещей божественных, научись видеть божественность вещей: утверди божественность в вещах, и они явят тебе Лик божественного.

(Здесь меняется почерк. Ее голос—О.Д.) Ora et sempre. Одиночество твое есть воля ко мне в мире. Если ты войдешь в Бога, встретишь в Нем меня тою, какой ты ищешь меня в мире. Бог есть видение в вещах вселенского Слова. Светлое в них есть Бог. Иди в Боге одеждою моею облеченный и дерзай Вселикого в мире. Я тебя в видении наставлю как Рафаил, зрачок в ночи слепой. Слава, будь верен в Боге, дерзай войти в Него. Аминь.

КОНЕЦ ДНЕВНИКОВ