Обращаемость перспектив


По устоявшейся переводческой «традиции» термин и концепт интенция часто передаются русским словом направленность. При этом последняя созначаема с перспективностью, которая в свою очередь иногда противоставляется горизонту (как в словосочетании «горизонты и перспективы»), или региону (как в словосочетании «онтологический горизонт»). Настолько подобное словоупотребление оправдано философски?

1 Исследования обратной пространственной  перспективы [1], наряду с ранее обстоятельно промысленной и проработанной прямой перспективой, позволило задаться вопросом о возможностях, смыслах и эффектах их взаимной обратимости.

Так возникла модель для промысливания и проработки любых иных взаимных обратимостей.

2 Однако, применение  к ним этой, — частой по своему происхождению, — модели обратимости вскоре показало,  что феномены, ныне наблюдаемые в рамках этого расширения, известны были со времен седой древности, что они «ветхие деньми» [2].

3 Ввиду многократно замеченной в Новое Время созначности временнной и пространственной протяженностей, модель обращаемости была применена также и ко времени, что выразилось в полагании темпоральной перспективы, в осознании интециональности времени как такового.

При этот также обнаружилась глубокая архаичность феноменов обращения прямой и обратной темпоральных перспектив [3].

4 Несколько замечений о самом феномене обращаемости перспектив:

— Создается впечатление, граничащее с уверенностью, что повсюду, где мыслима обратимость, мыслима и перспективность. И наоборот.

— Можно предположить, что помимо названных выше трансформаций, нам предстоит встетиться с рядом других, и что модель обратимости перспектив является одним из универсальных принципов развития мысли и деятельности, промысливания и проработки развития [4].

— А если вспомнить о том, что и перспектива, и интенция, и порядок не мыслимы без различения, само собой напрашивается соображение о созначности обратимости с различением. А учитывая основополагающую роль различения в структуре мышления/сознавания, остается всего один шаг до признания обратимости прямых и обратных перспектив основой деверсификации, схизмогенеза (расщепления или сцепки) и реплицирования (повторяемости) форм и форматов мысли.

— Следует также подчеркнуть, что  мы сейчас говорили только о проактивных трансформациях, исключив из рассмотрения ретроактивные метамофозы.

 

<Далее речь пойдет об эмпатии, фатической функции коммуникации (Р. Якобсона) и комплиментарном схизмогенезе (Р. Бейтсона)>

 

 


[1] Ввиду созначности и/или дополнительности «перспективы», «порядка», «иерархии» и «интенции», образующих семантическое гнездо, все сказанное далее может быть отнесено к любому из мыслимых элементов этого гнезда.

[2] Вспомним хотя бы весьма популярную ссылку на Гермеса Трисмегиста «Что вверху, то и внизу».

[3] Вспомним еще раз «Золотые стихи Пифагора».

[4] Многое об этом известно из кибернетической  эпистемологии Г. Бейтсона, который, кстати говоря, был одним из инициаторов изучения феноменов обратной связи (наряду с Н. Винером) и ввел в научный оборот термины комплиментарного и симметричного схизмогенеза.

Об архитектурных первосхемах


В отклике на первый вариант моей статьи «Храмовое ведение» В. Л. Глазычев указал на три, по его тогдашнему мнению, основные первосхемы, с помощью которых архитектура разных эпох структурирует пространственно-двигательное поведение людей:  «Египет – поземное движение вперед (путь); Вавилон – восходящее лестничное движение вверх-и-вбок (лествица [1]); Стоунхейдж – развертывание вокруг центра (ось)».

Замечу, что под структурированием тут понимается обратимое, но не всегда актуально симметричное отношение.

Это значит, во-первых, что первосхемы подобного рода в равной мере описыют как поведение человека, так и пространственную организацию архитектурных объектов.

Во-вторых, что в актуально наблюдаемых случаях мы будем иметь дело с асимметричным отношением, говоря, что один из его полюсов организует другой, а не наоборот.

Тем самым, в третьих, во времени структурирование предстает перед нами как дискретный двуплоскостной процесс, в каждом состоянии которого доминируют то организаванности архитектурных объектов, то организаванности пространственно-двигательного поведения [2].

Получив упомянутый отклик В. Л. Глазычева, я включил в список названных первосхем «Крит: лабиринт».

 

А недавно, заглянув в который раз на сайт А. Г. Раппопорта «Лабиринт и башня», подумал было, что название это — тоже имя одной из первосхем, вроде тех, о которых речь шла выше.

Само по себе это соображение мало чего бы значило (для меня):

— Если бы не Башня из «Пастыря» Ермы, — текста, публикуемого в составе «Писаний мужей апостольских». Как раз вокруг этой Башни и завязалась наша переписка с художником Эдуардом Штейнбергом, написавшем перед этим письмо Каземиру Малевичу [3].

— И если бы не воспоминание о посещении хутора Александра Гербертовича, что близь небольшого села Мазирбе на берегу Балтийского моря, где он проживает наедине и, кажется, в мире с самим собой [4].

Недоумение, охватившее меня, звучало бы примерно так: и Лабиринт, и Башня, — по крайней мере на первый взгляд, — сущности пространственные, а пишет Раппопорт вот что: «Жизнь на хуторе – это машина, позволяющая сосредоточиться на времени своего бытия. Встаешь с солнцем, видишь, как плывут облака… Во времени много таинственного и удивительного. В пространстве надежд больше нет, пространство кончилось».

А на вопрос У. Тиронса «Как вы думаете, может ли пермена места изменить мышление?» отвечает «Может быть это именно мышление ведет к перемене места… благодаря только мышлению я живу здесь один, и мне не скучно».

И потому когда начинаешь всматриваться в узоры «времени», «природы» и «мышления» в текстах А. Г. Раппопорта, так и тянет спросить: а может быть «первосхемы», — в выше означенном смысле, — придеться или выкинуть вон, или переосмыслить до неузнаваемости?

 


[1] Тут В. Л. Глазычев скорее всего имел в виду винтовую лестницу.

[2]  О том, что это за методологическая коллизия см. в моей статье «Схема двойного знания, связи рефлексивного управления и параллельные серии Ж. Делёза».

[3] Переписка публиковалась под названием «Евразийская магистраль».

[4] См.: Интервью А. Г. Раппопорта «Архитектуру может спасти только бог», опубликованное Улдисом Тиронсом в Rigas laiks, весна 2012.

Интервью О. И. Генисаретского на портале Богосов.RU


Интервью с О. И. Генисаретским
Руководитель

Центра синергийной антропологии Высшей школы экономики, главный научный

сотрудник Института философии РАН, доктор искусствоведения Олег Игоревич Генисаретский рассказал в беседе с корреспондентом портала Богослов.Ru игуменом Адрианом

(Пашиным) о некоторых интересных моментах своей научной биографии и поделился

своим видением актуальных богословских и церковно-политических проблем.

Улыбнись самому себе


Мы попрощались у входа в зал и он, посидев несколько минут на приступках сцены, медленно и не слишком уверенно поднялся на нее.

На сцену своего сознания, предоставленную ему в распоряжение волею театрального случая. Мне сразу показалось: то, что я увижу на этой его сцене, будет его мышлением. Любопытно, как он распорядится им, и как сценарий его витиеватой мысли сплетется с постановочным сценарием драматурга?

Отталкиваясь от своего опыта, я к началу спектакля называл сценой любое обозримое человеком место в его текучей жизненной среде, вместе с окружающими его вещами, людьми (или иными существами), образами, словами… и тем иным, с чем, — Бог знает почему, — ожидал встретиться здесь и сейчас.

Еще не сказав ничего, он сделал первый шаг… Не хотелось забегать вперед, загадывая, как поведут себя далее все оказавшееся в этот момент на сцене, какие перемены отношения ждут их в спонтанном, неотвратимом беге сценического времени.

Замечали ли Вы, что, — в отличие от звучащих слов и зримых поступков, — присутствующая на сцене мысль мыслит также и самое себя?

И уже одним этим, с одного боку, воображает себя в качестве мысли (для себя самой же), а с другого, предъявляет себя мысли всех присутствующих на сцене (и в зале)?

Как мнит она быть самой по себе, чтит себя театрально самоценной, требует к себе внимания, увлекает за собой или отталкивает?

Да, на театре мысль самодействует, — можно сказать, самится и самствует, — обнаруживая в действующем лице его притязания быть самим собой, стремление к признанию своего самостояния среди других,  и притом в своем же самообразе. Не это ли  на театре именуется «героем»?

А взявшись написать об этом, подумал, что попав на сцену, он начнет задавать себе вопросы: «Что тут происходит?», «Что меня тут ожидает?», «Что я тут делаю и зачем?».

А это, согласитесь, вопросы особого рода мысли, рождающейся из телесного присутствия на сцене, от свойственных ему поведенчески-средового сознавания… и сообразительности. И только затем происходит возгонка их до спонтанно воображаемого самомышления, повелительно движущего вперед мысль рассуждающую и чувства безрассудные.

Так, а не иначе силою поведенчески-средовой зависимости от места врываются в образную ткань сценического воображения страсти, пропитывая ее смесью скорбного бесчувствия и бессмысленной жестокости.

«Среда заела», говаривали в середине XIX в.. Такая или сякая «зависимость», от которой «лечиться надо», говорят теперь.

Ага, мелькнуло вдруг, а как у него обстоят дела с самозависимостью? Но поскольку, — по давнишнему недоверию к отсебятине, — воздерживаюсь применять нозологические метафоры к кому бы то ни было, вовремя удержался от подозрения в нарциссизме. Оставлю-ка этот тест для себя, будет с чем на досуге разобраться!

И еще показалось: раз уж применительно к сценам и сценариям понадобилось заговорить о воображающем самомышлении, то для понимания сценического поведения маловато будет привычных философских модальностей «в-себе», «для-себя» и «для-других-бытия». Понадобиться еще и «бытие-среди-людей», отличное от «среди-других», безразличное к различениям «я» и «другой», «другие» и «иные».

С оговорками, число коих пока для меня не исчислимо:

Во-первых, придется думать о человеке среди людей, но не среди человечества, привычно мыслимого в единственном числе! М. Хайдеггер давно заметил, что даже в земной истории мыслимы разные, одновременно существующие человечества (подобно разным народам на одной территории государства).

А во-вторых, стоит ли наспех называть эту модальность социальной? В этом вопросе надо бы еще разобраться, присмотревшись к разным пониманиям социальности (в том числе и с точки зрения театральной антропологии).

Занавеса на сцене не было, и я догадался, вот погаснет свет, повиснет тишина, и спектаклю конец. Он сойдет со сцены и мы вместе покинем это место. Но…

Но ведь нет и быть не может немых, непроницаемых для света сцен. Как раз потому, что все сцены заумно молчаливы и темны, укутаны священным мраком, когда ум за разум заходит!

Софиты однако стали гаснуть, издали послышался наигрыш йохику… Не Муза ли это вожделенных снов без сновидений?

Да быть не может сна на сцене, иначе стал бы он следующей сценой и т. д. А эту театральную ловушку даосы знали за пару тысяч лет до Гамлета.

Как попрощались ли мы, не спеша дойдя до Театральной площади, не помню. Знаю только, что встретились!

Из глубин своей собственной недоразвитости


 
Привожу слова Ж. Делеза об наших именах собственных, в надежде, что они кого-то заинтересуют:
«Говорить что-либо от своего имени весьма любопытно; это совсем не похоже на то, когда кто-то берется говорить от своего имени вместо меня… Напротив, индивид приобретает свое подлинное имя в результате самого строгого упражнения в деперсонализации, раскрываясь в множествах, насквозь его пересекающих, в силах, которые через него проходят.
 
Имя как сиюминутное восприятие такого интенсивного множества … деперсонализация любви и непокорности. Мы говорим о глубине того, что нам не известно, о глубинах своей собственной недоразвитости, своего «Я».
 
Возникает ансамбль отпущенных на свободу сингулярностей, фамилий, имен, ногтей, вещей, животных, незначительных событий — противоположность всему значительному и находящемуся в центре.
 
Двигаясь на ощупь в этом направлении я начал писать две книги: «Различие и повторение» и «Логика смысла». Я не питаю иллюзий: здесь еще в избытке представлен университетский аппарат, еще ощущается тяжесть, но уже есть что-то, что я пытаюсь сбросить, пробудить в себе, трактуя письмо как поток, а не как шифр. И в «Различии и повторении» есть страницы, которые мне нравятся, например, об усталости и созерцании, потому что они исходят, несмотря на первое впечатление, из реально пережитого.
 
Это еще не зашло далеко, а было только началом».

Вышел в свет заново исправленный перевод Владимира Малявина: Лао-цзы. «Дао-де цзин».


Вот текст главы XXLII, которую отметил мне доктор Ма, как кличут Владимира Вячеславовича на Тайване, преподнеся мне, убогому, сей щедрый дар.

Умеющий ходить не оставляет следов.
Умеющий говорить не заденет словом.
Умеющий считать не берет в руки счеты.
Умеющий запирать не вешает засов,
а запертое им не отпереть.
Умеющий связывать веревкой не вяжет,
а связанное им не развязать.
Вот почему премудрый человек всегда спасает людей
и никому не отказывает.
Все выполняет и ничего не отвергает.
Вот что значит «сподобится просветленности».
Посему добрый человек — учитель сведующему человеку.
А несведующий человек — богатство доброго человека.
Не чтить своего учителя, не любить своего богатства —
Тут и недюжинный ум придет в замещательство.
Вот главное в утонченности.

Ну так вот: читайте, да обрящите!

«Жизнь философии или философия жизни?» Интервью Александру Привалову


Жива ли философия в России? Каково ее место в российском обществе и мировом пространстве? Какие науки в России сегодня подменяют философию? На эти и многие другие вопросы в программе Александра Привалова «Угол зрения» ответил заместитель директора по развитию Института философии РАН Олег Генисаретский.

– Здравствуйте, господа. К высокоумному вопросу о том, что такое философия в России, каково ее место и чего она в ней достойна, нас привлекла совершенно земная история со зданием на Волхонке. Но мы сегодня не будем говорить про здание, а будем все-таки говорить про философию – есть ли она, нужна ли она, возможна ли она. Говорить мы об этом будем со специалистом, с доктором искусствоведения, заместителем директора Института философии РАН по развитию профессором Генисаретским. Здравствуйте, Олег Игоревич.

 

– Добрый день.

– Несколько лет назад вышла ваша книжка, переписка с Д. Зильберманом, которая прямо так и называется «О возможности философии».

– Да, был такой эпизод.

– Ну, возможна ли философия? Нет, я помню, у Лескова справедливо сказано, что на Руси невозможного нет, значит, возможна и философия. А какие-нибудь более серьезные обоснования для ее реального существования в нашей стране сегодня?

– То, что есть, в обоснованиях не нуждается.

– А она есть?

– Когда оно есть, в обоснованиях нуждается обратное – почему вы думаете, что ее не должно быть. Но, к сожалению, такой вопрос задавать некому.

– Нет-нет, я не думаю, что ее не должно быть. Я хочу, чтобы цвели все цветы.

– Честно говоря, такая умная традиция на нашей земле была очень скупа в присвоении этого слова. И философом считался св. Кирилла – один из создателей славянской азбук, и еще очень ограниченное число людей. Но с тех пор, как появились университеты, завелись на Руси богословские учебные заведения, «философ» слово стало расхожим. Но, тем не менее, история мысли непрерывна.

– Много чего было на нашей с вами земле в прошлые столетия, чего сейчас мы как-то не наблюдаем. Сегодня как дела?

– Ведь это вопрос о том, по каким критериям мы оцениваем профессионализм или непрофессионализм. Мы будем говорить по дипломам, по местам работы, по книгам?

– Олег Игоревич, если мы будем говорить про те полубатальоны, которые ежегодно выпускают факультеты и кафедры философии…

– Вы знаете, когда мне задают такой популярный вопрос, а востребованна ли сегодня философия, то я сразу вспоминаю  «социальный заказ», «общественные потребности»… Можно, конечно, и в этом рыночно-экономическом ключе смотреть на мысль как таковую и на философию в частности. Но это отнюдь не единственный и вовсе не обязательный взгляд на умные вещи… Давайте посмотрим на это дело по заявительному принципу.

– Хорошо. Совершенно неожиданное в устах философа замечание. Ну, давайте по заявительному.

– По заявительному принципу у нас налицо Российское философское общество, десятки  журналов, причем не только «Вопросы философии». Много журналов, не называющихся философскими, но публикующих переводы или тексты философские, где по факту и по вкусу мысли, бесспорно, она присутствует. Поэтому я  не испытываю даже неудобства от того, что у меня диплом МИФИ, доктор  искусствоведения, а оказался вот вместе с вами на передаче на тему о философии.

– Ничего страшного. Человек, который у меня вызывает наибольшую симпатию из всех, кто награждается словом «философ», господин Сократ, покойный, он тоже по профессии был солдат. Ничего страшного.

– Тут в сущности вопрос о нашем отношении, — а мы как никак существа  наделенные разумом, — к мысли и уму. Уж если какой вопрос сейчас стоит задавать, так это – востребована ли мысль  как таковая? И такие ее стороны востребованы , как понимание, мышление, воображение, способность знать и принимать решения и т.д. Не так ли?

– Я думаю, что они востребованы не больше и не меньше, чем в другую какую-либо эпоху в среднем. Тут ведь вопрос другой – как сегодня принято считать, что можно не знать азов? Это тоже всегда было, но сейчас это особенно очевидно. Все мы пользуемся сотовыми телефонами, один из десяти тысяч не скажет вам даже примерно, на каких принципах эта маленькая штучка работает, и никого это не смущает. Точно так же никого абсолютно не смущают вопросы основания знания – что есть понимание, что есть умозаключение. Никого абсолютно не волнует.

– Если оно есть в наличии и пользовать им комфортно…  Знаете ли, все, что естественно, то незамечаемо. Мы не видим света, мы видим друг друга в свете, а покуда воздух чист, нет вопроса, мы просто дышим.

– Насколько чист воздух, насколько удачно мы рассуждаем?

–Воздух конечно отдает известной субстанцией, которая плавает легко.

– Что делать будем? Можно ли что-то сделать?

– Я каждый раз этот вопрос задаю себе и другим, когда слышу призывы к тому, чтобы у нас была умная экономика, умная власть, что нам нужно строить умные дома и города.

– Это не призывы, это мечтания.

– Да, мечтания, но дающие повод задать вопрос: а вы ум какой, в каком смысле имеете в виду?  Давайте тогда попытаемся с вами даже не разобраться, а хотя бы общие точки соприкосновения установить по этому поводу. Потому что иначе можно, к примеру, бесконечно говорить о трудностях реформы судебной системы или в построении правовой политики. Но если изначально не принимается в расчет, что в основе их лежит правопонимание, что право – это интеллектуальная реальность, то вам и голову не придет, что «писать законы» —  работа сравнимая по сложности  с  доказательством математических теорем. И что право существует в уме или, по крайней мере, твердо на нем основывается. Там, где это хотя бы ради приличия не признается, все разговоры о каких-либо реформах – это даже не лукавство.

– А я даже спорить не буду, я просто спрошу. А там, где это признается? Вот давайте мы с вами сейчас сделаем вид, что мы все российское общество и мы это дружно признали, и что?

– И тогда … Вот была у нас десятилетка стратегического всеобуча, все начали строкать стратегии, – государственного, федерального, губернского или муниципального уровней. Теперь студент 3-4-го курса менеджерского факультета в принципе вам настрокает любую стратегию. То есть это стало массовым занятием и отчасти даже исчерпало себя. Если мы хотя бы на словах признались, значит возможен и всеобуч.

– И как только мы это признаем, начнется, пусть косо, криво, как со стратегиями…

– То есть должна была бы начаться.

– Да. Должна была бы начаться какая-то умственная, потом обучательная деятельность, это вошло бы в обиход и что-то изменилось.

–  И в частности, раза два это даже возникало у нас в послеперестроечные времена, например, когда возник курс граждановедения в школе. Но он потом быстро исчез.

– Ну, это опять какой-то ноуминализм. Извините меня за то, что я употребляю слова, которые мне не свойственны.

– Это хорошо даже.

– Вы думаете, если в школе было сказано, что люди занимаются два часа в неделю граждановедением, они что-то новое узнали? Были те же самые учителя, что и прежде, которые говорили то же самое, что и прежде.

– По опыту муниципального консультирования, которым мне когда-то приходилось заниматься, мы установили, что когда выезжаешь на обучающий семинар – пять дней или неделю –  в какой-нибудь город, то за этот срок разучивается один термин ( слово или словосочетание).

– Одно слово?

 Да, или одно словосочетание. Это что значит? Его надо обкатать, попытаться применить в родительном падеже и в именительном…

– Подождите, Олег Игоревич, но в таком случае десятилетия мало будет, если вы за пятидневный семинар будете вталкивать в головы слушателей одно слово…

 Это условно.

– …они все равно через два месяца вашего отсутствия разучатся.

– Вы знаете, все-таки память у людей есть, и когда возникнет нужная ситуация, он его применит.

– Хорошо, хорошо. Давайте вернемся к парадному термину «философия» просто для того, чтобы осмотреть ландшафт России. Значит, есть два факультета, насколько я понимаю…

– Нет, два института философии московских. Академических.

– Два института философии, несколько факультетов при крупнейших университетах и бессчетное количество кафедр…

– Во всех высших учебных заведениях. А также Российское философское общество, журналы, порталы и несколько независимых образовательных структур.

– Все это вместе составляет некую систему?

– Нет, про систему я бы не говорил, чтобы избежать технократических и администратвно-управленческих аллюзий «системного подхода». А вот вопрос о философских сообществах социологически по моему вполне корректен. Некоторые говорят «нет», поскольку сообщества разрозненны. Фактически это так, и тем не менее их связывают практики письма, чтения, комментирования;  аудиторного общения (на конференциях и семинарах), приверженность тем или иным «схематизмам сознания», методологиям, коммуникативные ритуалы (задавание вопросов, суждения, выражающие отношение у услышанному), … а теперь еще и практики сетевого общения … Всего не перечислишь!

– Читают иногда публикации друг друга.

– Иногда, но далеко не часто.

– Ну, чукча не читатель, чукча – писатель, это понятно.

– В основном да.

– А как все это,   – хорошие ли сообщества,плохие ли –  сказывается на жизни страны? Сказывается ли хоть как-нибудь?

– Вы знаете, у нас в Институте философии  два дня назад было знаковое событие под названием «Философия и журналистика», организованное совместно с Союзом журналистов по случаю дня рождения А. А. Краевского… 

– Занятно.

– А Краевский  мало того, что основатель журнальной индустрии в Росси, он еще выпускник философского факультета Московского, тогда еще Императорского, университета.  И вот что любопытно: присутствовавшие вспоминали журналисты в основном своих профессоров – гуманитариев и философов – кто на кого оказал какое влияние. Общая интонация была, что оказало влияние. Немалое. А господин Третьяков посетовал, что журналистика наша страдает отсутствием ссылок на российские интеллектуальные авторитеты. А значит и отсутствием ссылок на их  мысли и произведения. При этом ощущается…

– Ощущается потребность со стороны некоторых пишущих, и вряд ли у кого-нибудь еще.

– Да, но я то с другого конца попробовал бы к тому же подступиться.

– Прошу вас.

– Я думаю, — и готов это всячески аргументировать, — что европейская университетско- академическая традиция, — которой уже более двух тысяч лет, — одна из  основополагающих традиций европейской культуры, а стало быть, и общественной жизни. И что всяческие покушения на нее  есть просто акт варварский в прямом смысле этого слова. Другое дело, что, скажем, в англо-саксонском мире большую роль имеют университеты, а в Германии и России большее значение имела академия. Если кого-то не устраивает положение дел в Российской академии наук, то это вопрос академического менеджмента. Если кто-то из этих великих менеджеров, кто посягает на ее существование, готов предложить более адекватную модель, то она должна быть рассмотрена и оценена. Но пока со стороны корпоративного мира и бизнес-сообщества что-то не видно ни одного разумного предположения относительно новой, более эффективной модели управления. Если речь идет о менеджменте, тогда давайте разговаривать о методах и эффективности управления. А если  это фундаментальный институт европейских традиций, то не выглядите жителями Зимбабве, господа.

– Ну, во многих других отношениях не стесняемся, чего мы здесь будем стесняться.

– Это, конечно, не будем. Но это вопрос о принципиальном отношении.

– Тут я с вами спорить не стану, потому что на самом деле важна и вторая сторона. Даже приняв все ваши упреки, эти люди могут сказать: замечательно, да, мы больше не будем изображать из себя дикарей, вынем кольца из носа, но а где ваше воздействие? Например, вашего философского сообщества?

– И…

– Я не знаю, нужно ли современное философское сообщество России, но твердо понимаю, что России сейчас бы позарез нужен просто Сократ, который ходил бы по улицам и говорил, что хорошо и что плохо. Вы делаете что-нибудь подобное? Да вроде бы нет. А почему?

– Во-первых, это не совсем так по факту.

– Что «это»?

– Я как читатель и посетитель книжных магазинов могу сказать только одно: именно такая самая крутая (выражаясь молодежным языком) философская, переводная в основном, богословская и философско-психологическая литература исчезает с прилавком в течение 2-3-х недель или месяца. Да, мне возражают, что это очень маленькие тиражи. Конечно, не сравнить 300-тысячное издание собрания сочинений Канта в 1930-е годы с теми тиражами, которые сейчас, все выглядит отнюдь не оптимистично… Но тем не менее спрос на умные книги налицо. Их покупают, читают и обсуждают. Выросло поколение молодых людей, которое училось на этих книгах, не говоря уж о многочисленных электронных библиотеках и возможности выписывать книги из-за рубежа.

– Замечательно, вы говорите об очень узкой части этого поколения.

– Что значит «узкой»?

– Вот, я как раз спрашиваю про то, есть ли какое-то воздействие всего этого на более широкие круги, которые читать вообще разучиваются, они уже даже Акунина читают не так, как прежде.

– Есть, есть такое. Поэтому у меня есть теперь отдохновение в московской жизни – мы с моим коллегой и другом Олегом Алексеевым ведем радиопередачу на «FinamFM». И сейчас у нас новая  серия передач «Беседы о философии и практике» с целью, чтобы состоялась встреча философствующих практиков с практикующими философами.

– Замечательно. А это в реальности происходит или только у вас на «FinamFM»?

– В реальности: я на философский класс А. М. Пятигорского, который он вел в Лондоне, раз в месяц из Москвы прилетала  группа слушателей, причем в основном из бизнес-мира.

– Ну, не из бизнес-мира раз в месяц в Лондон не полетит.

– Неважно, из Москвы. А потом, зачем же все?

– Так весх и не надо.

– Вот я про то и говорю.

– Нужно, чтобы воздействие проходило, просачивалось.

– Да, речь идет именно о привлекательность философской мысли, поддержании интереса к ней, о ее плодотворности для более широкого круга людей, чем дипломированные философы. 

– О том, что сегодня работает.

– Вспомним хотя бы что поколение шестидесятников, не тех записных, что на ТВ иногда показывали, а кого не кривя душой называли философами, сходит с исторической сцены по естественным причинам. И очень мало от кого остались видеоматериалов, по которым можно составить представление о человеческом облике мыслителя. Я сам пока не увижу человека, не услышу его живым ухом, не понимаю половины того, о чем он пишет. Может быть это моя особенность, но тем не менее это так.

– Нет, это особенность вообще  гуманитарного познания

– Живое слово, живая мысль, живое присутствие. Попросите десять своих знакомых назвать десятку известных им современных российских философов — и что получится? Я вовсе не поклонник рейтингов,но, тем не менее, спросите кого они читают?

– Олег Игоревич, вы совершенно правы. Постоянно натыкаюсь в Сети на такие вопросы. И что же я читаю в качестве ответа? По меньшей мере половина, а обычно две трети  в ответах  занимают телекомментаторы.

– Совершенно верно.

– Никаких других философов сегодня Россия не видит и не знает. Вопрос, хочет ли, но это отдельный вопрос. Как бы так сделать, чтобы увидела?

– Знаете, в связи с кончиной упомянутого А. М. Пятигорского в YouTube выложено было  (сейчас это для всех доступный жест) сначала три, потом пять, сейчас около десятка его лекций и выступление. Так число запросов на них за неделю перевалило за десяток тысяч.

– Замечательно.

– Потому, мне кажется, что это живое слово.

– Простите, а кто мешает-то? YouTube общедоступен. А почему мы этого не делаем?– Ждем, пока кто-нибудь еще помрет?

*** (Далее пока не отредактироваго

– …этого автора, были предприняты некоторые усилия, в том числе институтом корпоративного развития, по приглашению и съемке. Эти материалы должны быть. Сняты были два фильма на канале «Культура» про Пятигорского, Мамардашвили – больше мы ничего не знаем такого на этом уровне. В Риге и где-то. Он был готов. Но сейчас пока еще, слава Богу, некоторые, многие из значительной части шестидесятников-семидесятников живут, здравствуют и поныне  

И вообще, мне кажется, ряд мемориальных, меморий персональных, не в смысле воспоминания об ушедших, а просто рассказы. Например, был на физическом факультете МГУ с 1964 года студент-физик Игорь Алексеев, организовал тогда философский семинар, и в нем в свое время участвовали в качестве молодых начинающих еще Ю. Н. Давыдов, П. П. Гайденко … Потом организовалось еще что-то, еще что-то. И когда начинаешь узнавать, кто там был, и смотреть длинную историю, оказывается, эти потоки перетекающих друг в друга семинаров, конференций, работ совместных, борьбы вплоть до смертельного боя – это безумно интересная история, если не детективная просто. И вот это все где-то пропадает.

– Если позволите, с другой стороны. Вот то, что вы наблюдаете в философском сообществе России сегодняшней, в какой степени это часть философского сообщества мирового? Вообще есть ли оно?

– Это вопрос больной для многих, болезненный для других или вообще не значимый для третьих, но он существует и очень сильно напряжен, я бы сказал. Соответственно, две точки зрения и два класса инициатив. Помимо участия в международных конгрессах, где просто по статусу каждая делегация имеет переводчика, вообще это способ существования в иноязычной среде. Должна ли русская философия присутствовать там, ну, допустим, в Европе, к примеру, или где-то еще? На русском языке или на языке той страны, где вы это проводите? Тут поколенчески дифференцированная ситуация. Сейчас выросло молодое поколение интеллектуалов философствующих, которое…

– Щебечет по-ихнему.

– …да, изначально, во-первых, знающее классические языки, нужные для оных занятий философских, во-вторых, один и не один нынешний. Это одна стратегия, если угодно, или способ. Перевод, понятное дело, перевод – это другой. Но есть наш вопрос, почвенный, так сказать, тектонный, все-таки русский мир, говорящий и думающий на русском языке, развивает свою воленс-ноленс, свою мысль.

– Это правильно, но это никогда одно другому не мешало.

– Не мешало. Поэтому я думаю, это вопрос прежде всего, конечно, выбора самого автора и мыслящего существа по имени человек. А во-вторых, те, кто этим занимается, должен сделать какие-то надлежащие ставки.

– Последнюю минуту нашего слишком короткого для философов разговора банальный практический вопрос: а вот те батальоны политологов, которые выпускают факультеты философии каждый год…

– Нет, не философии, сейчас факультетов политологии больше, чем философии.

– Это кому-нибудь надо?

– Знаете, лишь бы мысль завелась. Если она там заводится… К сожалению, эти все новоделы… Все науки различаются радикально, есть у них за собою тысячелетняя традиция, или занятия даже – медицина, педагогика – и новоделы. Новоделы быстро умирают. Быстро возникают и быстро умирают. То есть, по моему ощущению, по крайней мере, по тому, что я знаю, что с аспирантами происходит потом на этих факультетах, это один из самых консервативных и догматических родов занятий, которые у нас завелись.

– Политология?

– Да. Я бы даже позволил себе сказать – туповатое.

– Вот видите, таким образом, судя по тому, что сказал наш сегодняшний гость, все пешки будут расставлены на клеточки в соответствии с традициями времени: философия древняя, она выживет, новоделы… ну, как Бог даст, а скорее всего, нет. Всего вам доброго.