Бахтин М. М. Проблема обоснованного покоя


Понять форму мира, в котором обретает значимость молитва, обряд, надежда… — вот задача философии религии. В первый момент она, будучи проблемополагающей, должна и самый догмат поставить как проблему, т. е. не догматически; но неизбежен момент, когда она сама станет догматична.

Форма, в которой живет религиозное сознание, есть событие; это первый шаг установки религиозного сознания. Но двойственность понятия событие выясняется из сравнения события, например, исторического с событием личным и интимным; в событии интимном главным является причастность моя. И вот религиозное событие явно принадлежит этой категории причастности. Я нахожусь в бытии, как в событии; я причастен в единственной точке свершения; религиозная непроницаемость вовсе не есть физическая; моя неизгладимость, неуничтожимость моего единственного места в бытии; по аналогии с непроницаемостью физической, догматическая метафизика превращает ее в субстанциональную, между тем как она есть только событийная причастность. И вот сознание ее и есть совесть, т. е. долженствование не нравственное, а единственное: никто, кроме меня, во всем мире не может совершить того, что должен совершить я. Между тем долженствование нравственное есть долженствование закономерное. Здесь же долженствование исходит только из неповторимости, и совесть мучит не за неподчинение закону, а исходя из единственной установки. Отсюда вытекает и невозможность обобщить религиозную норму; отсюда и непонятное Фейербахом требование христианином креста для себя и счастья для других. Да, между мною и другими — для христианина бездна; деление происходит нацело: я и другие; деление это необратимо; из этого абсолютного деления и исходит причастное сознание.— Отсюда ясно, как безнадежна попытка нравственно понять обряд, молитву и пр.— Вне этого основного факта религии (уединение себя) ни одно религиозное явление необъяснимо. Так, например, покаяние совершенно необъяснимо в принципах нравственности, т. е., собственно, юридических (которые суть логика этики).     

Где для нравственного сознания два человека, там для религиозного сознания есть третий: возможный оценивающий. Вообразим религиозно правого мытаря, который имманентизировал бы свое оправдание, он сразу стал бы неправ; таким образом, оправдание его возможно только воплощенным Третьим. Между тем фарисей усвоил в себя это Третье сознание, мытарь же разомкнул возможный миф о своей личности через Третьего. — Так же ребенок, говоря «ручка», очевидно, получает свою ценность от матери; самостоятельного ценностного самосознания у него нет. Так же извне идут оценки меня в государственной регистрации, в быте (мне дает место за столом). При догматическом затвердении это дает мифологемы «естественного права». Так же приобретаю я оценку свою в жениховстве, невестности души, т. е. в любви другого. Здесь тоже возможны мифологемы, равно как и во вбирании в себя авторства (в эстетическом двойничестве). Узурпировать можно и записанность свою на небесах, от чего спасало, например, предопределение, всецело отдававшее Богу оценку меня и оставлявшее меня вне спасения, записан я или нет.

      Истинное бытие духа начинается только тогда, когда начинается покаяние, т. е. принципиальное несовпадение : все что может быть ценного, все находится вне меня, я есмь только отрицательная инстанция, только вместилище зла. Дневники Толстого; мольбы о даре слезном. Нащупать, наконец, свое бытие по-настоящему: дойти, наконец, до воистину реальности своей личности, отбросить все мифологемы о ней. Я бесконечно плох, но Кому-то нужно, чтобы я был хорош. Каясь, я именно устанавливаю Того, в Ком я устанавливаю свой грех. Это и есть обоснованный покой, не выдумающий ничего; спокойствие может быть либо самодовольства либо доверия; от покоя самодовольства, т. е. покоя эстетической мифологемы, должно освободить меня именно беспокойство, которое, чрез покаяние, станет доверием.

Дело серьезнее свободы, дело идет (в вере) о большем, чем о свободе, т. е. чем о гарантиях.
Но в известные моменты необходимо встанет перед нами проблема воплощенного Бога.

 

Невидимые миру слезы


 

Со вчерашнего со вечера около моего компьютера кружит невесть откуда взявшаяся бабочка. Иногда кажется, что знаю от кого эта весть. Но тотчас замолкаю, пусть само все прояснится. Привык уже не слишком себе доверять, кидаясь в свои собственные объятия. 

А между тем вспомнилось блоковскское  «и вечный бой, покой нам только снится». Можно и так сказать: вечный покой снится во сне, а вечный бой грезится наяву. Да как ни крути, а все не «по жизни» выходит, не «по делу». 

Совсем иное его же «таким событиям суждено возвращаться», сказанное о Куликовской битве, положившей начало освобождению Руси от татаро-монгольского ига.

Тут сугубо важно, что возвращаться суждено событиям, а не бытию, тому именно, что и по жизни, и  по делу.

Событию пробуждения, а не бодрящейся подёнщине, ищущей оправдания хоть какой правдой. 

Кто ищет упёрто, всегда что-нибудь да найдет:  для самопомощи, самооправдания или укорения других 

Рассказывают, что Сен-Симон поручил своему слуге каждое утро будить его словами: «Вставайте граф, Вас ждут великие дела»! Один из помощников Элизабет Тейлор, во время киносъемок, должен был, как бы ненароком оказавшись рядом с ней, восклицать: «Как Вы сегодня прекрасны»!

Ну, а одна наша ученая дама, над диваном, где спал ее муж, водрузила довольно внушительных размеров плакат: «День прошел, проходит вечер, / что сделал для человечества»?

Жаль, что не «для строительства коммунизма»! Большая чистота жанра была бы соблюдена. 

Впрочем, было и есть в Творческих союзах, кому судьбоносное блюсти:

«И вновь начинается бой, и сердце колотит в груди, и Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди!»

А может Октябрь тот до наших дней не дотянул потому, что Боги героев себе забирают молодыми? Но нет, не настолько они жестоковыйны, чтобы с нами так поступать. И, может статься: жив еще Курилка? 

Однако, как та бабочка, к стати или некстати, вернемся к вечному, и его присутствию в наличном бытии, по правде жизни посильному для человека.

Вечность она с теми и для тех, кто за нее заступиться, постоять готов, по Завету, вверенному нашей верности, или, как думал о. Павел Флоренский, нашему ревностному служению.

Тем, кто явно или прикровенно, но верно свидетельствует о своей  верности, тому вечность станет непрестанно соприсутствовать на всех путях его жизни. Иногда опережая его намерения, иногда попуская забежать нам несколько вперед… 

Тут надобно остановиться! Иначе пришлось бы говорить о молитвенно-созерцательном, а не о поэтическом творчестве.  Да об этом уже много чего сказано было у знатоками «умного делания», не мне чета! 

Упомяну лишь о «слезном даре» — проверенном средстве от тоски, скуки, тревоги и … «невидимых миру слез», сиречь депрессии.