Неуместность.docx


Неуместность

Есть ли место, где не лают,

не рычат и не кусают,

не мяучат, не канючат?

Где не надо сторониться

ни животного обличья,

ни печали, ни тоски

мне до гробовой доски?

Коты не строят кораблей,

не манят их отливы и приливы.

В ином они умны и терпеливы,

в том, что гуляют сами по себе:

в своем уме.

 

И переносятся туда в один присест,

увы, для нас там тоже места нет!

Синопсис проектного изыскания «Тексты.Текстуры.Тектоники»


Навигационный зачин

Этот зачин представляет собой перечень вопросов, с продумывания и  проработки которых начинается исследовательская и образовательная деятельность сообщества прктик “Артель”. К ним нам придется неоднократно возвращаться по ходу изыскания

Исходный же перечень таков:

—  Процепция, психоматика и инкультурация.

—  Текущие изменения в составе способов и способностей сообщительности, и соответствующих им видов занятости (творчество, игры, ритуалы, и работы).

—  Цивилизационная синергия: спрос на новые виды способностей желания и удовлетворения, состояний эмпатии и симпатии.

 —  Хронодинамика потоков и событий, их дифференциация (схизмогенез) и синергийная интеграция. 

—   Хронодинамика инкультурации и устойчивость инновационных экосистем.

 

Об интенции как переживании

Важная особенность переживания – безразличие к различению восприятия и выражения. Или говоря слогом Аристотеля, к «претерпеванию» и «применению». Чтобы  ссылка эта стала более порзрачной для русского уха, стоит вспомнить, что претерпевание суть тоже самое, что и «томление» в нашей церковной словесности.

А выражаясь терминологически, переживание однородно и симметрично. Если же к этому добавить, что оно таково «во всех возможных отношениях», легко догадаться, что переживание первично, первобытно: именно это его качество делает нас проживающими свою жизнь на особицу[1].

 

Обращаемость переживаний

По устоявшемуся переводческому обыкновению слово “интенция” часто передается русским словом направленность. При этом последняя созначаема с перспективностью и отливами, с одной стороны, от  горизонта (как в словосочетании «горизонты и перспективы»), а с другой, от региона (как в словосочетании «онтологический регион»).

Насколько подобное словоупотребление оправдано философски? Исследования обратной пространственной  перспективы[2], наряду с обстоятельно промысленной и проработанной прямой перспективой, позволило задаться вопросом о смысле и эффектах их взаимной обратимости.

Так возникла модель для промысливания и проработки любых иных взаимных обратимостей.

Однако, применение  к ним столь частой по своему происхождению модели обратимости вскоре показало,  что феномены, ныне наблюдаемые в рамках такого расширения, былии звестны  со времен седой древности[3].

Ввиду многократно замеченной в Новое Время созначности временнной и пространственной протяженностей, модель обращаемости была применена также и ко времени, что выразилось в полагании прямой и обратной темпоральных перспектив, и в допущении интециональности времени как такового.

При этот также обнаружилась глубокая архаичность феноменов обращения прямой и обратной темпоральных перспектив[4].

Вот еще несколько замечаний о феномене обращаемости перспектив:

—  Создается впечатление, граничащее с уверенностью, что повсюду, где мыслима обратимость, мыслима и перспективность. И наоборот.

—  Можно предположить, что помимо названных выше трансформаций, нам предстоит встретиться с рядом других, и что модель обратимости перспектив является одним из универсальных принципов развития мысли и деятельности, промысливания развития[5].

—  А если еще вспомнить о том, что и перспектива, и интенция, и порядок не мыслимы без различения, напрашивается соображение о созначности обратимости с различением. А учитывая основополагающую роль различения в структуре мышления/сознавания, остается всего один шаг до признания обратимости прямых и обратных перспектив — основой диверсификации схизмогенеза (расщепления или сцепки), и реплицирования (повторяемости) форм и форматов мысли.

Следует также подчеркнуть, что мы сейчас говорили только о проактивных трансформациях, исключив из рассмотрения ретроактивные метамофозы[6].

Про эту разновидность сложных психических состояний, описанных Ф.В. Василюком, можно сказать, — что их прозрачность есть ни что иное как  их же способность к самоустранению.

Хотя можно было бы выразиться и в обратном смысле: они прозрачны (ретроактивно интерпассивны) потому как утаены (про- и интерактивно)[7].

Не пора ли  в таком разе ввести в типику сложных состояний, — наряду с аксиоматическими, — еще и состояния гипотетические, теорийные, спекулятивные, принципиальные, догматические, найдя им подходящую интерпретацию и построив типику их взаимных трансформаций?

Поступив так, мы смогли бы существенно расширить  область созначения интенции и переживания.

Предварительные замечания о жанре

Жанр ниже следующего  проектного изыскания я бы обозначил обозначил как синопсис и пропедевтические пробы.

В проектной, — архитектурной и дизайнерской, — педагогике БАУХАУЗ»а и ВХУТЕМАС»а сложилось устойчивое различение пропедевтики, ориентированной на формирование базовых способностей архитектора/дизайнера, и методик решения проектных задач (применительно к объектам того или иного рода).

В философии подобное различение было заявлено И. Кантом в его «Пролегомнах ко всякой будущей метафизике». Однако неокантианцы, всячески подчеркивавшие методизм Канта, практически обошли стороной упомянутые «Пролегомены», тем самым резко сузив праксеологический горизонт применимости философской мысли.

В какой мере это недомогание было фактически восполнено феноменологией — вопрос открытый, но кажется именно таковыми были связанные с нею методологические ожидания.

Тексты, текстуры и тектоники

Условимся называть:

— текстом совокупность фраз, внутренне упорядоченную логическими, vs. грамматическими, vs. стилистическими связями;

— а интертекстом совокупность текстов внешне упорядоченную интертекстуальными связями.

При этом и тексты, и интертексты остаются семиотическими объектами, отличными от ноогенных, умнородных объектов:то есть от сознаваемых смыслов и мыслимых мыслей. Вслед за текстами и текстуальностью в нашем  исследовательском проекте речь пойдет о текстурах.

Аналитический дайджест о текстурах[8]

Термин «текст», — ни как концепт, ни как понятие, — не является  исходной единицей методологического дискурса: уже  потому, что он исходен для особой семиотической (лучше — текстологической) точки зрения.

Сделаем следующее: предположим, что понятие текста твердо и определённо внутри себя, погрузим его в предельную смысловую целостность, непременно в непрерывную, где  осмысленны и мы сами. Заметим как  вокруг текста начнет проступать корневидное образование, резкое вблизи понятия и расплывающееся в бескрайности смысла. Это своего рода питательная сеть, благодаря которой твердый текст все же не скелет, а живое тело. Введем понятие, соответствующее сказанному образу; разовьем теорию — путем вывода из смысла понятия. Если мы все это проделаем, то получим хорошо слаженное понятие, предшествующее тексту и обосновывающее его методологически.

Полагая, что коммуникация методологическими программами вполне информоемка, я не стану демонстрировать пошажное ее выполнение, а собравшись с духом, враз выскажу искомое: это — текстура [i][9].

Бувально выражаясь, под текстурой я понимаю любой устойчиво расчлененную предметность, хотя бы некоторые чясти которого значимы хотя бы для некоторого сознания. Способ расчленения предмета произвольный. В частном и немаловажном случае предмет может оказаться структурой, и тогда значимыми будут ее элементы, связи и цельность. Речь идет о предмете, чтобы лишний раз подчеркнуть, что не только объект способен быть носителем значения. Значение — для простоты написания — будем понимать обычно-треугольно, как отношение между нотатом, коннотатом и денотатом[10]. Сознание же нужно для того, чтобы относительно его интенции (и протенции[11]) треугольник приобрел определенную ориентацию.

Итак, сознание — сложно расчлененное образование, различные члены которого различно значимы, связаны между собой по значению и также связаны со средой предмета. Мы достигли того, что можем говорить о текстуре в родительном падеже, тогда как текст — именителен:  куда легче сказать «текстура чего-то», чем «текст чего-то» (недаром же текст чаще всего чей-то и кому-то, то есть сообщение).

 Только с абстрактно семиотической точки зрения текст существует сам по себе, и тогда укорененность его в предмете, напластованность на предмет, а через предмет — в мире и на мир, выносится за скобки.

Так вот, текстура суть качественная определенность предметности, что, — сравнивая внимание с осязанием, — можно ощутить как шероховатость, вспученность, колкость предмета.

Конечно, как написал мне Д. Зильберман, «ни культура, ни мироздание, ни поведение, ни деятельность… не текст». Но с другой стороны, коль скоро они не суть только континуумы, а, напротив, как-то расчленены, то их вы- и рас-члененность есть текстура, то есть они могут выглядеть как текст, не являясь таковым по сути. Другое дело, что не прояснилось пока еще с достаточной модальной строгостью, что значит «быть текстом» (или «быть значением»).

Ввиду разной ориентации треугольников значения, текстура вспучена и напряжена в разные стороны. Нити связей являются для сознания чем-то вроде артерий, анализирующих внимание «откуда-то», «куда-то», «почему-то», «зачем-то» и так далее. Свобода сознания от текстурности достигается в меру его отождествления с текстурным целым: это свобода целого от частей, достигаемая в осмыслении. Тогда текстура и текст замещаются в мыслимом смысле.

Так что же: для сознания все сущее повсеместно текстурно и текстуры вездесущи? Или тот же вопрос по версии Зильбермана: «чего же я добьюсь подобным моделированием, кроме уничтожения проблем, а не их решения?»

Вопрос, смею заметить, модально односторонний, ибо он спрашивает лишь о возможных следствиях, не удовлетворяясь тем, что подобным моделированием раскрывается некая действительность. Правда, и действительность тоже модально односторонняя, но именно ввиду этого, применительно к ней, вопросы о возможности нуждаются в особой мотивировке. Но чего же все же так можно достучаться?

Во-первых, всяк кто считает возможным сказать, что «Вселенная — это книга, которую пишет Бог», и что «Он читает в наших душах»,  тем самым теоретически оправдывает пантеизм. Более того, — целый континуум пантеизмов, ибо каждая трансцендентальная рефлексия дает нам свой пантеизм. А Пану легче столковаться с Паном, два пантеизма согласовать легче, чем один теизм и один атеизм.

Почему эта возможность была сохранена Новым временем, видно из дополнительности пантеизма, с одной стороны, и осевого института личности, — вместе с дополнительными ему личностными институтами культуры, — с другой. Мне кажется достоверным, что пантеизм есть результат того  состоявшегося в новоевропейском рационализме процесса реакультурации личности, в рамках которого модель личного Бога сменилась моделью личного человека, а весь состав теологем при этом сконцентрировался уже не в личностном, а в логико-онтологическом универсуме.

При этом я предполагаю, что содержание идеи «личность» осталось прежним, но изменился предмет ее отнесения в сфере культуры; личность по-иному стала аккультурированной (здесь важно и то обстоятельство, что сначала она была связана с человеком косвенным образом — через его Богосыновство, а теперь стала связана напрямую).

Интересна историческая коллизия между пантеизмом и протестантизмом, поделившими медведя. Вольфианцы (а через Канта и вся немецкая классика) были функцией синтеза этих двух теизмов — и не безуспешным.

Во-вторых, в текстурах закрепляется на предметах смысл, происходит его напластование. Так смысл оестествляется и становится доступным трансляции во времени. А это, в свою очередь, есть предпосылка субъективации смысла. Если бы Господь только создал мир и наших Прародителей, но не совершил бы того Общения, в котором  Адам дал имена вещам мира, дал язык, то не было бы нужды и в семиотическом воинстве.

И что такое последующие деяния ослушников воли Божбей, как не ошибочное использование знаков этого языка, в частности — их модальных определенностей (можно — неможно)? Чтобы в теле мира циркулировала кровь (смысл), нужна кровеносная система (текстура), и, продолжая метафору, чтобы выйти из мира бессмертно, нужно кровоизлияние Самадхи. 

И в-третьих, именно текстурой обеспечивается взаимная обращаемость обычных и измененных состояний сознания: первое наивны, простодушны, укоренены в прямизне самоопределения, вторые все сплошь косвенность, затейливость и изощренность. И что для обычных состояний суть буквальный смысл и неусомневаемая простота, то для измененных — подлиннейшая и первейшая проблема. А раз мы допускаем (и умеем) рефлективные трансформации основного смыслового состояния сознания, любой смысл может быть пережит с любом рефлективном модусе.

Думаю, что проблематика аксиоматических, модальных, рефлективных, семантических, трансцендентальных и прочих преобразований состояний сознания, — при сохранении их определенности, — является важнейшей не только в техническом, то есть искусственном, но и в естественно-бытийном смысле. Для смыслозачимой полноты участия человека в делах мира.

С тем, что текст пишется и читается, и что сам он суть деятельность — я соглашаюсь с одной существенной оговоркой. Смысл, первопричастен сознанию, а не субъекту. Смысл есть то, структурой чего является сознание; сознание же есть смыслозначащая структура (или структура над смыслом). Субъект в первую очередь определен не относительно смысла, а относительно деятельности, он и есть особое состояние деятельности. Сознание может осуществляться субъектно, когда оно действенно, но оно ведь не всегда только деятельность, и даже когда деятельность — не всегда субъект своего же действия.

 В обыденной простоте текстура часто истолковывается как торможение, отсрочка для действия. Так она позволяет обозреть многое и выбрать одно,  сосредотачивает и повышает уровень нашего бодрствования и чувства значимости. Иначе пришлось бы действовать на раза, превращая смысл в действие без разумной оглядки. А так или смысл станет удалять тебя от себя, пресуществляя  в тебе иное; или он отложится в текст, связывая тебя далее своим содержанием; или он уйдет в действие, а через него в мир. Текстура одна хранит и бережет нас в будущее — но всегда ли именно оно всего дороже нам?

 

Книга как перформативный формат пишущуго и читающего человека

Выше уже было замечено, что текстуры проявляются не как семиотические, а как ноогенные сущности[12].

Условимся поэтому именовать словом книга все случаи ноогенного проявления текстур (вне зависимости от их объема и длины).

Так понятые книги пишутся, для закрепления неиного себя в ожидаемом будущем (не определяемом хронологическими датами). А вместе с собой  и для сохранения сути того дела, напряжение которого было однажды взято тобою на себя.

Взяв в руки  такую не-иную книгу, читателю не удастся обойтись без последствий: ни сблизившись к ней, ни отложив её в сторону. И для попавшего в такую промежуточную ситуацию она все равно останется непреложной.

Ибо не иные книги пишуться с прицелом на одоление себя. А если читатель, не настроенный на самопреодоление, подумает по прочтении, что одолел её, то сильно ошибется: он пройдет вдоль волшебной черты, отделяющей повседневную жизнь – от вразумленной свыше. Не переступивши эту черту, оробев потерять себя свойского, читатель останется без своего иного.

Ну так ведь и это не беда: непреложно неодолимая книга умеет успешно обходиться без героя, без автора … и уж подавно без читателя!

Надо признать, что и углубляющийся в себя читатель, попадет в положение не из легких. С одной стороны, он рискует утонуть во вненаходимости своего внутреннего, в не-уместности и не-своевременности его. А с другой,  оставаясь чем-то не от-сознанным и не-названным, это же внутреннее станет склонять читателя к признанию своей иллюзорной исключительности.

Промежуточные ситуации ничему не отдают предпочтения[13].

 

Тектоники

Тема архитектурно-тектонического строя сущего отчетливо проявилась в философии архитектуры, — на материале “новой архитектуры” начала  XX  в., — и вошла в научный оборот, главным образом, под рубриками “авангард”, “футуризм”, “конструктивизм”, “супрематизм” … но также и в связи с рубрикой “органика”.

В нашей статье “Храмовое ведение” была  представлена попытка В.Н.Топорова вернуться  к исходной точке проявленность этой темы, которую он усмотрел в “пространственной плененности мифилогического, символического и архетипического”. Поскольку плененность понималась уважаемым автором как связанность, — то как есть состояние противопоставленное свободе, — уместным было задаться вопросом: к чему ведет высвобождение из пространственного плена? Прямым ответом на него стало утверждение: к свободе сознания[14].

Можно сколь угодно долго сетовать, что архитектурное, градостроительное или дизайнерское творчество не привлекает внимания академических философов, но этого не скажешь ни об историках, теоретиках и арткритиках архитектуры, ни о таких темах как тектоничность и тектоника.

Не имея возможности в рамках краткого синопсиса представить тему архитектурно-тектонического строя сущего мало мальски подробно, ограничусь декларативным включением ее в проблемно-тематический ряд “Текст.Текстура.Тектоника.”

Приложения к синопсису

Приложение № 1. Социально-синергийные истоки спроса на разработку и реализацию экосистем

Спрос на экосистемы (и экокультуры) возник в развитых странах в целях натурализации фактического присутствия инновационных диаспор в городской, региональной, да и в страновой жизненной среде, когда уже элитами этих стран осознана была целесообразность развития национальных инновационных систем, предназначенных для обеспечения конкуренции в международном разделении труда.

Ставший популярным к тому времени концепт корпоративного гражаданства в масштабах глобализированного мира, напротив, вырос из неолиберального допущения об отмирании национального государства.

Это видение в свою очередь было подкреплено,

—  тем правопониманием, согласно которому международное право, должно иметь первенство над страновым;

 —  созданием целого ряда международных (транснациональных) институтов, включая МВФ, ВТО;

—  сохраненным, несмотря на самоликвидацию Варшавского пакта, военно-политического блока НАТО;

— и не в последнюю очередь — отменой золото-валютного стандарта. 

Инновационные диаспоры формировались из представителей нового технологического поколения (а теперь уже и «поколений» во множественном числе), с иной культурой повседневной жизни, чем наличное большинство населения. Его появление на социальной сцене, его неприятие образа жизни, культуры и политических практик общества к 60-м г. принимало все более драматические формы (от протестных движений – до бунтов, провозглашаемых «революциями»).  Действительно делая революцию в научно-технической сфере, оно-то и было осознано в качестве «человеческого потенциала» развития, и названо «креативным классом», рекрутируемым в национальную инновационную систему.

Однако процесс натурализации не помещается в рамки одного, даже двух поколений. Наметившийся было компромисс, обещавший тишь да гладь «устойчивого развития», вскоре сам начал трещать по швам, соприкоснувшись с реалиями биополитики, имеющей куда более глубокие корни, чем вторая научно-техническая революция XX в. 

К тому же у этой коллизии обнаружилось еще одно измерение: экосистемному видению, — в отличие от видения инфраструктурного, — стали очевидными постурбанистические тренды современного развития. Не «глобальная деревня» Макклюена, а куда более сложная топологическая картина расселения и топография поселений на Земле.

Синопсис учебного курса «Философия и экокультура инновационных процессов» 

Модульная структура курса

Предлагаемая учебная программа состоит из трех модулей. Каждый модуль состоит из 3-5-ти занятий.

При переходе от модуля к модулю их основная структура сохраняется, насыщаясь более тонкими концептуальными «ходами мысли» и эмпирическим материалом (включая историю гуманитарной культуры, науки, техники и технологического предпринимательства).

В каждом модуле предполагается список нескольких базовых текстов для их коллективной проработки и ряд клаузур для зачетной оценки результатов обучения.

 Предполагается также, что вслед за пропедевтическим курсом, — при благоприятном развитии событий, — может последовать продвинутый курс, синопсис которого может быть подготовлен по итогам проведения курса пропедевтического.

Предварительный абрис содержания курса

1) Происхождение и продвижение понятий «экосистема», «экокультура» и «кластер». Типология кластеров в контексте технологического предпринимательства.

2) Предпринимательский этос. Предприниматель как человек, предпринимающий свою судьбу. Предприниматель как активист и инициатор.

Социальные форматы:  корпоративное предпринимательство, коммунитарное, «семейное», индивидуальное. Особенности предпринимательства в, технологической,  архитектурно-дизайнерской, научно-исследовательской и образовательной сферах.

3) Антропологический поворот в философском и  инновационно-предпринимательском контекстах. Поиск точек схода технологической и гуманитарной перспектив в инновационной экокультуре.

Подступы к антропологии предпринимательства: человек-индивидуальный (атом), человек-монада, человек-событие (сигулярное)… и возвратно-поступательное движение к человеку-личности.

4) Компетенции, полномочия и ресурсы (юридическая схематизация).

Современный сдвиг от роста компетентности в профессиональных сообществах – к «сообществам практик» (социально-антропологическая схематизация).

Компетенции  как технологически форматированные способности (корпоративная схематизация).

Архаичность педагогической схематизации компетенций как «знаний, умений и навыков» в инновационно-предпринимательской экокультуре.

5) Инновационный потенциал гуманитарно-антропологической схематизации компетенций как переживаний, намерений, способностей и потребностей. Поворот от консумации — к просьюместву.

Оспособительный строй психики, сознания, общения и мышления. Психопрактики, когнитивные, коммуникативные и духовно-личностные практики.

Проблема мышления, понимания и знания в организационно-управленческих практиках инновационной экосистемы.

6) Мотивы, цели и ценности инновационного-технологического предпринимательства.

Процесс аксиологизации культуры в XIX-XX в.в.. «Переоценка ценностей» и их трансформация. Финансово-корпоративные «игры» на амбивалентности  «ценностей» и «стоимостей».

«Самоценное» (подлинное, самобытное); ценности и ценностные установки; полезности.

Аксиопрактики в инновационный экосистемах:  

ретроактивные, «предусмотрительские», ориентированные на устойчивое ведение дел (т.е. оценки, экcпертизы, рейтинги, квалификация и сертификация, аудит);

— и проактивно-критические, ориентированные на успешные инновации (культивирующие открытость, предпринимательскую смекалку, спонтанные импровизации, находчивость, игру воображения).

Приложение № 2. «Страновое и цивилизационное разнообразие образовательных традиций[15]»

У предикатов страновое, региональное, континентальное налицо более или менее очевидный пространственный аспект проблемы. А вот цивилизационное, хотя и принято в глобалистике (напр. цивилизационные войны Хантингтона), имеет еще и иной, философски проблематичный смысл: пока схватываемый лишь в синергийной парадигме (как цивилизационная синергия) 

  Однако в любом случае речь идет об образовательных традициях. А эта тема в исследованиях образования все еще остается периферийной. Что особенно странно на фоне  политического риторики руководства страны: о стратегической значимости «культурного насления», «традиционных ценностей» … и даже о возможностях глобального лидерства в сфере образования.

  А пока тут ставка преимущественно на трансплантацию, некритическое  заимствование, едва прикрытое «инновационной риторикой».  

  Актуальность темы разнообразия образовательных традиций становится особо выпуклой на фоне таких часто поминаемых трендов развития образования как:

          — глобализация,

          — интернетизация (eLearning),

          — гуманитаризация,

          — секуляризация,

          — и медиализация.          

  Однако при всей их разновекторности, они часто сходятся в одновременно наивном и агрессивном антитрадиционализме.

  В свое время С.С. Аверинцев ввел в научный оборот представление о рефлектированном традиционализме. Отталкиваясь от этого плодотворного представления, я предложил четырехчленную типологию «рефлектированного / наивного» > «традиционализма /антитрадиционализма», и отождествил авангард с рефлектированным антитрадиционализмом. Сегодня место последнего занял активизм, которому, как мы не раз могли убедится, агрессивность свойственна по умолчанию. Как впрочем и наивному традиционализму! 

Что касается секуляризации, то на сцене мысли она весьма парадоксально сходится с гуманитаризацией, ибо как было подмечено Х. Майером, немецким исследователем философии права К. Шмитта и Л. Штрауса:  «Все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия».

  Думаю слова эти вполне применимы к современным представлениям об образовании. Если же рассматривать его вкупе с просвещением и воспитанием, то в отношении первого так оно, что называется, «бьет в глаза»! А об воспитании большинство «образованцев» предпочитают стыдливо умалчивать, тем самым отдавая его на откуп  «военно-патриотическому воспитанию», и  «нравственному воспитанию», в лучшем случае «эстетическому» и «семейному».

  Этой заминкой мы обязаны тем из энтузиастов секуляризации, кто считает, что она якобы раз и навсегда состоялась в эпоху Просвещения, и не принял во внимание секуляризацию как перманентный исторический процесс (пример В. Н. Топорова: именно секуляризации архаических ритуальных игр древние греки обязаны появлением иго олимпийских!). 

  Менее одиозный и куда более значимый для современности пример с появлением на сцене мысли разговора о ценностях.

  На очередном витке процесса секуляризации они встали на место традиционных представлений о «благе» как сущем, и о «добродетелях» как способностях.

  А если вспомнить о Ницше, инициировавшем европейский аксиологический дискурс,  то он начинал его не с «ценностей», а с «переоценки ценностей», настаивая  на исторической динамике процесса «вечного возвращения того же самого», в котором ценности «переоцениваются» (хотя он вовсе не имел в виду их счетности!). 

  Здесь и сейчас не время множить примеры. Но уже и приведенных достаточно, чтобы понять, что в исследовании разнообразия образовательных традиций не обойтись без обращения к философии образования: дисциплине для ИО «неформатной», да и неподъемной без кооперации с другими подразделениями ВШЭ. Так что оставим этот сюжет для другого обсуждения.

  Применительно к вопросу о цивилизационном разнообразии традиций стоит хотя бы упомянут о дальневосточных (китайской и японской), индийских и иудейских образовательных традициях.

  Тут я пока вынужден ограничиться только несколькими ссылками:

  — В.С. Семенцов. Проблемы трансляции традиционных культур на примере судьбы Бхагаватгиты / Художественные традиции литератур Востока и современность: ранние формы традиционализма; М.: Наука, 1985. С.c. 38-72.                                                               

  — С.С. Аверинцев. Агада в учительном контексте / Вавилонский Талмуд. Антология Агады. Т. I. Иерусалим — Москва, 5761-2001   С.с.  XV-XIX.

  — М. Н. Кожевникова. Учение. Книга о философии образования в буддизме: в цитатах, примерах и размышлениях. СПб.: Алетейя, 2014.

  — В.А. Федосеев. Ресурс методологии Д.Б. Зильбермана для философии образования СПб., 2010. 114 с.

  Обратимся-таки к российским образовательным традициям, ютящимся на страницах книг по истории отечественной педагогики и в более чем скромных результатах исследований по этнопедагогике.

 

  На первых подступах к разработке предлагаемой темы стоит расширить горизонт исследовательского внимания, включив в него, — помимо массового  постсоветского «школьного» и «вузовского» образования,  — практики дизайнерского, инженерного, гражданско-правового и  религиозного образования, которые в  России 10-20-х годов прошлого века понимались существенно иначе, чем сегодня.

  Многие вопросы, бывшие тогда предметом интенсивных полемик, остаются актуальными и сегодня.

  Вспомним хотя бы образовательную реформу 1901 г. и публичную полемику вокруг нее, в ходе которой были: опубликованы цикл статей о проблемах образования Н.Ф. Федорова, «Сумерки просвещения» В.В. Розанова, ранние педагогические статьи П.П. Блонского о трудовом воспитании, тексты по философии путешественности, методике гуманитарных экскурсий И.В. Гревса, да и многое иное, входящее сегодня в число памятников педагогической мысли.

 Не стану сейчас касаться педагогического наследия Русского Зарубежья, а из написанного в советские 30-е не могу не упомянуть уникальный памятник мирового значения  — «Письма с Дальнего  Востока и Соловков» свящ. Павла Флоренского, большая часть которых обращена к его детям


[1] Б. Пастернак  добавил бы в «неслыханной простоте», без «домыслов чрезвычайности».

[2] Ввиду созначности и/или дополнительности «перспективы», «порядка», «иерархии» и «интенции», образующих семантическое гнездо, все сказанное далее может быть отнесено к любому из мыслимых элементов этого гнезда.

[3] Вспомним хотя бы расхожую ссылку на Гермеса Трисмегиста: «Что вверху, то и внизу».

[4] Вспомним еще раз «Золотые стихи Пифагора».

[5] Многое об этом известно из кибернетической  эпистемологии Г. Бейтсона, который, кстати говоря, был одним из инициаторов изучения феноменов обратной связи (наряду с Н. Винером) и ввел в научный оборот термины комплиментарного и симметричного схизмогенеза.

[6] Далее речь должна пойти об эмпатии, фатической функции коммуникации (Р. Якобсона) и комплиментарном схизмогенезе (Г. Бейтсона).

[7] Согласно правилам сокращения: (P (производство) > С (потребление)) и  (R (сохранение) > Q (разрушение)), — означающим, что произведение важнее потребления, а воспроизведение (сохранение, реконструкция) важнее разрушения (и деконструкции), — ясно, что этот расклад условностей не безусловен, и адекватен лишь в отношении какой-то, пока неизвестной, но типологически определенной, фазе процесса развития. Отсюда следует, что такие правила отсылают к какому-то трансформационному потенциалу, который нужно будет выявить и типологически описать в дальнейшем.

[8] Концепт текстуры был введен мною в ходе переписки с Д. Зильберманом в 1972 г. См.: Олег Генисаретский, Давид Зильберман. О возможности философии. М.: “Путь”, 2001. С. 15-18. Публикую этот дайджест, во-первых, в виду труднодоступности указанной книги, а во-вторых, в целях аналитической адаптации концепта к задачам предлагаемого проектного изыскания.

[9] С этого места  начинается разработка этимологически мотивированной темы «текста-ткани» (лат. textum — ткань; связь, строение; слог, стиль), «текстуры» (строение поверхности), «нитей». Ей созвучен и буквальный смысл слова «сутра» (Прим. В.Р. Рокитянского — публикатора книги “О возможности философии”).

[10] «Обычно» означает здесь: не в соответствии со «схемой квадрата», занявшей в разработках ММК место «треугольника Огдена» в качестве схемы «языкового мышления» (см., напр., Г.П.Щедровицкий. О различии исходных понятий «формальной» и «содержательной» логик (1962) // Избранные труды. М., 1995). «Протенция» («предваряющее памятование») — понятие, вводимое Э.Гуссерлем в оппозиции к понятию «ретенция». Если при ретенции мы вспоминаем испытанное в прошлом переживание, то в протенции ожидаем повторного переживания того же в будущем (Э.Гуссерль. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I. Общее введение в чистую феноменологию. М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 161-162).  (Прим. В.Р. Рокитянского).

[11] «Протенция» («предваряющее памятование») — понятие, вводимое Э.Гуссерлем в оппозиции к понятию «ретенция». Если при ретенции мы вспоминаем испытанное в прошлом переживание, то в протенции ожидаем повторного переживания того же в будущем (Э.Гуссерль. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I. Общее введение в чистую феноменологию. М.: Дом интеллектуальной книги, 1999. С. 161-162).  (Прим. В.Р. Рокитянского).

[12] Выбор отмеченного члена различия в паре <представлять собой>  и <проявляться как> мог бы быть мотивирован  большей рефлексивной состоятельностью первого по сравнению со вторым, но только если такая состоятельность, в свою очередь, контекстуально мотивирована цельностью размышления. Примером обратного выбора является ставка Э. Гуссерля на тематизм жизненных миров в его “Картезианских размышлениях”.

[13] В социологии после Дюркгейма это состояние именуется аномией, которую не стоит путать с аномалиями.

[14] См.: Генисаретский О.И. Свобода сознания и мифопоэтическая традиция / Упражнения в сути дела. М., 1993.

[15] Предложения были представлены в Институте образования ГНИУ ВШЭ и на заседании Стратегического комитета МГПУ, но и там, и там молчаливо проигнорированы.

 

Несколько слов о Д, Зильбермане 3 END.docx


Несколько слов о Давиде Зильбермане

и его философствовании

Есть веская причина, по которой эти личные заметки будут вынужденно краткими. Она в том, что нам еще только предстоит длительное, и отнюдь не легкое чтение этой главной книги Д. Зильбермана. В контексте написанного, но не опубликованного еще корпуса его  текстов.

Такие книги пишутся, для закрепления неиного себя в будущем. А вместе с собой  и сути того дела, напряжение которого было однажды взято на себя[1].

Взяв в руки  неиную книгу, читателю не удасться обойтись без последствий: ни сблизившись к ней, ни отложив её в сторону. И для попавшего в такую промежуточную ситуацию она все равно останется непреложной.

Ибо неиные книги пишуться с прицелом на одоление себя. А если читатель, не настроенный на самопреодоление, подумает по прочтении, что одолел её, то сильно ошибётся: он прошел вдоль волшебной черты, отделяющей повседневную жизнь – от вразумленной свыше. Не переступивший эту черту, оробевши потерять себя свойского, остался без своего иного. Ну так ведь это не беда: непреложно-неодолимая книга успешно обходится без героя, без автора … и уж подавно без читателя.

Надо сказать, что и углубляющийся в себя читатель, попадет в положение не из легких. С одной стороны, рискуя утонуть во вненаходимости своего внутреннего, в не-умесности и не-своевременности его. А с другой,  оставаясь чем-то не-отсознанным и не-названным,: это же его внутреннее склоняет читателя к признанию своей исключительности [2].

Что касаемо свышенего, как противоположности глубинного, то я разделяю жест признательности С. С. Аверинцева, высказанный им в предисловии к «Теории густот» Дмитрия Панина: «Вне отношения к предлагаемой цепи онтологических, космологических, теологических, этических и социологических тезисов автора, читатель должен прежде всего отдать себе отчет в масштабе личности, которая … могла взять на себя построение фундаментальной … философии»[3].

Составляющие масштаба личности заведомо со-масштабны друг другу и, если угодно, равнозначны, Небрежение масштабом, сокращение его, — «страхом ли иудейским» вынужденное, или конформистски добровольное,  — по любому обезличивает, отчужная мыслящее сознание от своих же сущностных сил, энергийных потенций.

Не маловажно также, что  сам по себе большой масштаб не есть этическая добродетель. Ставши очевидным, он куда ближе добронравию, а в религиозных контекстах – благочестию.

Не о том ли извещают нас слова Д. Зильбермана: «Вы любите мудрость. А я буду любить любовь к мудрости”! Оставим на усмотрение читателей, относится ли они только к именитым любомудрам прошлого,  или же и к нынешним (порою мнящим мыслящими себя  везде и всегда). А может быть они обращёны к тому будущему времени, когда самодовлеющая любовь к мудрости станет для читателей личностно более достоверной и посильной, чем сейчас?

Ответ на такие вопросы во многом зависит от того, как будет протекать творческое переосвоение написанного для себя «Понимания культурных традиций» в контексте философского наследия Д. Зильбермана в целом: приемлемо со-масштабно по нынешнем меркам, или же, — к чему я более склонен, — в каком-то радикально ином смысле?

Не станем гадать об этом, ведь перед нами тот особый, исключительный случай,  когда стоит не  спешить  … а со смирением пойти вслед за естественным развитием событий [4].

 

… Мне довелось достаточно часто встречаться  с Эдиком, как его звали в Москве, когда он был аспирантом Института конкретных социологических исследований АН СССР и фактически одним из ведущих сотрудником  Отдела теоретической социологии под руководством Ю. А. Левады [5]. А после его отъезда из Москвы , — сначала в Одессу, а затем в США, — состоять с ним в дружеской переписке по существу интересовавших каждого из нас тогда вопросов [6].

Так и повелось: мы почти совсем не касались рабочей обыденности и семейно-домашних обыкновений, а вели речь о значимых для каждого умных темах и сюжетах.

Надо сказать эта манера общения сложилась не сразу, а уже после того, как он стал посещать семинары Московского методологического кружка (ММК). Делал это он не часто, а присутствуя, как правило, ограничивался вопросами и краткими, компактными суждениями. На них мало кто  тогда реагировал, чувствуя, что произносятся они из какого-то другого  для присутствующих умного места [7].

Я не пересказывал ему того, что делалось в ММК, а он, что происходило в Секторе Ю.А. Левады (хотя сам туда тоже хаживал, и даже выступал). А когда мы там или там встречались, то скорее наблюдали друг за другом как бы со стороны. Привычка использовать разные рефлексивно-коммуникативные режимы мысли, знаете ли, характерная часть методологической практики.

Его отъезд перевел наше общение в плоскость заочной мыслекоммуникации, когда продолжаешь слышать и видеть собеседника лишь умом: то о чем раньше говорилось друг перед другом, и постепенно оседало  в памяти  каждого, приобрело новый привкус … куда более сдержанный внимательности.

Иногда на какие-то темы, казалось бы, твой корреспондент не обратил внимания, но потом мог отреагировать на них позже. Иногда они полностью оказывались опущенными, как к примеру случилось с представленными мною Д. Зильберману «модальными полями З. Фрейда». А иногда, как в случае оспаривания концепта «жизнеспсобности» (со ссылкой на якобы профашистские  интенции М. Хайдеггера), вдруг оказывалось что он сам взялся читать университетский курс по философии последнего.

Думалось, времени вереди еще много, «мировому духу, — по слову Гегеля, — спешить некуда», и недоумения тем или иным образом в скором времени разрешаться!

… А после его внезапного и нелепого ухода из жизни осталось лишь пустое место недосказанности, невозможности задать вопрос и получить ответ.

Ушел из жизни близкий мне, — по изощренности и плотности ремесла мысли, — человек. Дважды ушел: покинув свою случайную родину, а затем нелепым случаем из жизни вырванный.

Прикоснувшись к духовному строю  Д. Зильберман, трудно было не просить себя: не понуждает ли смерть нас, оставшихся здесь, ожить наново, преподнося нам не память и образ ушедшего только, а и нечто  воплощающееся в тебе и  как бы впервые родившееся?

… Сразу после его кончины не раз вспоминался, многих озадачивавший помысел его: о том искусстве чистой мысли, о котором он ведал в образах брахманизма. Чтобы развивать незаинтересованное в «практищенских» итогах умствование, вселять в вопрошающую плоть жизни ответчивость, стать-быть умудрённым, всё-пре-творяющим. Не учащим, не врачующим, не освящающим, а брахманом в миру, в нынешней, изведанной умом жизни.

И сегодня не сумел бы более внятно высказать тот безгласно звучавший тогда во мне помысел (казалось, возможно он сохранится в каких-то записях).

… А в  день, когда узнал о гибели Д. Зильбермана,  написал себе: «уже зная, кем он не был и не хотел быть, догадываемся, что упомянутый замысел его не был пуст жизнью … сожалеем: о том, что последствия его узнаются с запозданием и, конечно, не так, как сделал бы он сам» [8].

… С тех пор много воды утекло. Пришлось долго ждать выхода на люди книги «К пониманию культурных традиций», дабы далее в размышлениях и обсуждениях можно было ссылаться на авторизованный самим автором текст. Кто помнит первый вариант диссертации (объемом более 1000 машин. стр.) изготовленный еще в Москве, тот поймет какая сосредоточенная отделочная работа была проделана, чтобы мы могли взять в руки эту главную книгу Д. Зильбермана. Она, мне кажется, останется таковой  и впредь, — не смотря на изданный ранее «Генезис значения в философии индуизма» и написанную позже «Православную этику и материю коммунизма»,  и те будущие книжные издания, что выдут под его именем.

 

Уже из Предисловия к ней читатель узнает, что концептуальным каркасом ее является  «модальная методология». Некоторое представление о ней можно ранее было получить из его монографии «Генезис значения в философии индуизма», из статьи А. М. Пятигорского «Философская работа Д. Зильбермана», а также из публикаций Е. Н. Гурко, первого отечественного исследователя корпуса текстов Д. Зильбермана [9].

Но что, позвольте спросить, читатель сможет понять в «модальной методологии», если не примет во внимание, что понимание методологии, многих ее концептов и приемов мысли  было усвоено им из опыта участия в работе Московского методологического кружка  (ММК)? Или, по крайней мере, до публикации архива университетских лекций  Зильбермана об истории ММК и переписки с его основателем и бессменным лидером Г. П. Щедровицким? Думаю, не достаточно, чтобы выносить о модальной методологии хотя бы правдоподобные суждения.

Конечно, применительно к текстам философа, включившего проектность в число главных параметров своих модальных типологий, у читателя всегда остается лазейка прибегнуть  к проективному аргументу: надо бы, мол, выяснить как Д. Зильберман предполагал трансформировать упомянутое понимание методологии? На это я пока могу ответить только одно: пусть кто-нибудь сделает это, и тогда у нас будет повод согласится с такой проективной гипотезой или отвергнуть ее [10]!

А познакомившись с библиографией его книг, статей, переводов и писем и легко заметить сколь многие работы Д. Зильбермана  в прямую с модальной методологией и вовсе не  связаны. По крайней мере для нас, читателей. Что и не удивительно, если учесть с какой скоростью и с каким опытом переключаемости он мыслил!

Эти временные трудности рано или поздно будут изжиты, но пока они вынуждают меня вернуться к сказанному в начале этих сугубо личных заметок: впереди длительный процесс аналитического (а потому и критического, но установочно приемлющего) вчитывания в тексты Давида Зильбермана.

А по себе знаю, насколько сей процесс плодотворен!

… После создания в Бостонском университете архива Д. Зильбермана, и в России кое что стало известным о разнообразии и объеме сделанного им в американский период его жизни и деятельности [11]. Но и вопросов появилось не меряно.

… Так у читателей, мало-мальски знакомых с историей индийской философии, сам собой напрашивается вопрос: как шесть различаемых систем индийской философии у М. Мюллера связан с шестерицей типов культурных традиций Д. Зильбермана?

Если рассматривать и ту,  и другую как диспозитивы (в смысле археологии знания раннего М. Фуко), легко заметить, что у М. Мюллера системы философии состоять друг другу в ассиметричных, попарно разнородных отношениях.

А вот у Зильбермана диспозитив типов культуры комбинаторно симметричен: и попарно. и троично, как при взгляде от гипотетического центра шестерицы, так и при взгляде от округлой периферии ее к центру.

Спрашивается, не выходит ли при таком пригляде, что все включенные в его шестерицу типы синхронизируемы в некоем актуальном, вечностном времени?         И тогда у Д. Зильбермана мы имеем дело с культурософским аналогом philosophia perenis (вечной философией), и, соответственно,   со сконструированной творческим воображаением философа cultura ficta (с воображаемыми культурными типами)[12].

А если так, наивными и не плодотворными — окажутся любые  попытки отнесения суждений о том ли ином типе культурной традиции — к реальной истории одноименной им культуры. Ведь главная функция типологии – различителаная,  задающая рамки и  фокусы захваченности внимания (пространственные, хрональные и синергийные).

Такой строй и такие повадки мысли кажутся мне в высшей мере характерными для философской мысли Д. Зильбермана. И потому заслуживающими пристального аналитического внимания.

Не менее существенным представляется следующие вопроыы:  если взглянут на его шестерицу типов культурной традиции, как на вращающееся колесо, динамическую мандалу,  хочется спросить  б общезначимом типологическом значении её центра, и о личностном смысле его для самого автора.

Явленный текст «К пониманию…» почти не дает веских оснований даже для эвристического поиска ответов на них. И это обстоятельство также авторизовано автором и потому искать ответы на них корректнее за пределами неё. А это, как говорится, совсем другая история!

… Первое мое письмо в книге нашей переписки начиналось с вопроса: «что можно делать с текстом, с произносимым с дидактической интонацией. Дана ситуация «учитель/ученик» (т. е. тип коммуникации  и корпус текстов). Требуется назначить систему действий с текстами , концентрирующуюся вокруг актуализированной цели того и другого. Чтобы адекватно назначить такие действия, надо их иметь в виде множества освоенных единичных действий. Где их брать? … что значит знать и уметь делать философский текст? Именно «что значит», а не «что такое», ибо тут предел самосознания философствования в качестве разума и переход в иное — в текстуальное бытие философской скудности его».

Можно сказать, что и вся переписка была попыткой разобраться с этим именно вопросом. Видимо заметив его, Федосеев В.Я. назвал свою монографию «Ресурс методологии Д.Б. Зильбермана для философии образования» (СПб., 2010). Написанная на достаточно широком  литературном и историко-философском материале, она свидетельствует о том, в сколь разнообразных областях знания может раскрываться творческий потенциал модальной  рефлексии  Д. Зильбермана [13].

P.S.

Сегодня нельзя не обратить внимание на цивилизационный процесс раскручивания  медиализации всего и вся, остававшийся не проявленнным для поколения интеллектуалов 70-х гг. Так что дальнейшее понимающее освоение-дление философической мысли Д. Зильбермана. во многом  будет зависеть от того, какая фигура публичной, медийной открытости будет принята учредителями его Бостонского Архива.

Ему прижизненно было ясно,, что предусмотренное в модальной методологии запланированное непонимание сохраниться надолго. Потому принятая им стратегия мгновенного претворения мыслимого самой же мыслью имела отчетливую проектную составляющую. И она, думаю,  суть то немногое, что может послужить  оправданием интеллектуальных и художественных инициатив поколения 70-х.

«Глубочайшее созидание – созидание выше и дальше себя: находить в решающем мгновении, в котором прошлое и настоящее  превращаются в проект будущего и благодаря этому сохраняется» [14].

И если все же  какая-то  фигура медийной открытости будет объявлена, возникнет вопрос: в рамках какого проекта она будет далее реализовываться? К ответу на него надо быть готовым.

Признаюсь, мне было бы искренне жаль, если  и для следующего поколения исследователей философической мысли Д. Зильбермана возможность работать в условиях информационно-медийной открытости отложится на неопределенное будущее.


[1] Тут стоит вспомнить, что неиное — вовсе не Я-само-по- себе, пребывающее в стихии повседневного присутствия, и предоставленное сознанию в наивной, естественной установке, — а искушенное опытом мысли/деятельности  Я, и схватываемое после выноса ее за скобки, и потому распознается оно как наделенное захваченностью.

[2] Сознавая это обстоятельство, я до поры  исключаю этот аспект замечивания особенностей своего понимания книги Д. Зильбермана из публичной сообщительности.

[3] Панин Д.М. Теория густот: Опыт построения христианской философии XX века. М.: Мысль, 1993. С. 294.

Поскольку масштаб — концепт пространственно-экстенсивный, о философском творчестве  нашего автора, мне кажется, сподручнее говорить в терминах силы личности, ее энергийной насыщенности.

[4] Сказав выше «в целом», стоит напомнит о полной версии этой организационной конвенции времён демократического централизма: «за основу и в целом». Конвенция некритически амбивалентная: в  догме марксистской идеологии абсолютная, а в организационной  практике, релятивная текущей линии партии.

Сия конвенция продолжала работать и в советской административной культуре 60-70 гг. Думаю, рефлексия этого обстоятельства составляет важный пласт монографии Д. Зильбермана «Православная этика и материя коммунизма». СПб.: Изд. И. Лимбаха, 2014..

[5]  Общежитие АН и мой дом на Ленинском проспекте находились в десяти минутах тихого хода, так встречались мы у меня, где можно было и поговорить спокойно, и чаю испить вдоволь.

[6] Олег Генисаретский. Давид Зильберман. О возможности философии. Переписка 1972-1977 годов. М.: Путь, 2001. 352 с.

[7] В сказанном легко убедиться, заглянув в выпуски «Архива ММК» 1972-1974 гг. У меня сложилось с тех пор впечатление, что многие участники  ММК отнеслись к самоименованию Зильберманом себя методологом, как к своего рода самозванству. И в этом были неправы дважды: во-первых, не дав себе труда, —  вникнуть в текст «К пониманию традиций…», — оспособиться в модальной рефлексии, не ограничиваясь только трансляцией культурных норм; а во-вторых, не доверясь вполне ими же прокламируемому свободному самоопределению!

[8] Олег Генисаретский. Давид Зильберман. О возможности философии… с. 148-149.

[9] Гурко Е. Модальная методология Давида Зильбермана / Минск: Экономпресс, 2007. 456 с.

[10] Не трудно себе представить, что подумал Щедровицкий, прочтя в письме Зильбермана: «Я заявляю: Есть лишь одна подлинная философия, подлинная методология – это индийская»!

Но в том же письме далее сказано: «сейчас мне более всего нужны бы года два-три семинарской работы». Признание, — для тех кто знает, что это была за работа, — говорящее само за себя.

 

[11] “The Archive at Boston University was establoshed by Dr. Lily Michnik Zilberman … The Archive has been assembled and put into good order by Dr. Helena Gourko” / Robert S. Cohen. “Annotated Catalog of the David Zilberman Archive. Special Collecions. The Mugar Memorial Library Boston University. APRIL 1994. PREPARED BY HELENA GOURKO. P.1.

[12] Пишу cultura ficta, следуя Ф. Лаку-Лабарт в его книге “MUSICA FICTA. Фигуры Вагнера. Пг.: AXIOMA / АЗБУКА, 1999, ничего общего  не имевшего с так называемым «фикционализмом». Впрочем, для более внятного понимания места воображения и/или созерцания в модальной методологии стоило бы обратиться к концепту воображаемой логики. Он был предложен в начале XX  в. Н.А. Васильевым. См. его статью «Воображаемая (неаристотелева) логика», опуб. в книге В.А. Бажанова.  Н.А. Васильев и его воображаемая логика. Возрождение одной забытой идеи. М.: Канон+, 2009.С. 201-204.

[13]  Более ранние примеры того же рода можно найти в: Н. Рыбалкина. Проблема самоопределения и модальная педагогика / Педагогика самоопределения и проблемный поиск свободы. Сб. статей. Барнаул, 1997; Морозов Ф.М. Схемы как средство описания деятельности (эпистемол. анализ). М.: ИФ РАН, 2005.

 

[14] Мартин Хайдеггер. Лекции о метафизике. М.: Языки славянских культур, 2010, с. 151.

Самозванство и самоименование.docx


Самозванство и самоименование

Обличительное пушкинское словцо "самозванец" оказалось настолько ярким, что до сих пор вызывает оторопь и целую гамму чувств, преимущественно негативного толка.

Но если вспомнить палитру вполне пристойных самоотношений, куда входят самоопределение, самоподобие, самодействие, самореализация, аутопойэзис, самоорганизация, самоуправление и другие, начинаешь догадываться, что негативность их вовсе не несомненна.

Сказанное можно отности к самоименованиям: к именам занятостей и забот, присутствий и обитаний, способов быть и образов жизни, которые каждый из нас считает как бы своими, возможными, или хотя бы желательными для себя.

Спектр подобных автонимов необычайно широк, а их экзистенциально-прагматческий статус нуждается в последовательной аналитической проработке.

Самым известным и распространенным случаем автонима является личное местоимение Я, притом независимо от того употребляется ли оно явно или только подразумевается, при-мысливается или нарочито от-мысливается (в речи, в мысли, в письме или в другой какой выразительности).

Пожалуй, это и самый абстрактный из всех возможных автонимов.

Сопоставив самоименования с другими видами соотношений мы  вправе ожидать, что хотя бы между некоторые из них устойчиво созначны и взаимно подобны. А потому, — согласно живописной метафоре “цвета – палитра – кисть – холст”, — действия художника с красками на палитре отличаются от действия с ними на холсте, — а воспитятие цветов “в натуре” (in re) отличаются, — и художником, и зрителем, — от восприятия их на холсте картины.

Налицо умножение плоскостей, отнесенности восприятия: к вещам,  к палитре, к холсту … и к самим по себе художнику (для него самого), так и ко зрителю (столь же для него самого).

— Наряду с умноженим одновременно происходит  и усложнение.

— Не только восприятия, но вместе с тем понимания (смысла) и переживания (жизни).

— Так ударом кисти художника,  резца скульптора, пера графика и арткритика  на театре искусств громко и настойчиво заявило о себе рефлектированное авторство и радикализирован её авторитет.

И заметим, все это благодаря вступлению в игру самоименования, то бишь “самозванства”!

 

А  далее, — за счет опознания холста в качестве вещи и вещественного носителя образа, — началось интенсивное развертывание очередных post-фаз живописного и пластического искусства/мастерства, ныне хорошо документированного историками этого процесса.

И то правда, что сомнений, разочарований и скептицизма, упомянутых в начале этих заметок, вовсе не убавилось. А если обратить внимание на процесс конвергенции активизма/авангарда художественного — в политический, идеологический, культуральный, и даже в религилзный, то может показаться, что и прибавилось.

А что разве пропорция “кротких голубей” и “мудрых змий” так уж радикально изменилась с тех пор, как слова эти были произнесены?

 

Самозванство и самоименование.docx


Самозванство и самоименование

Обличительное пушкинское словцо "самозванец" оказалось настолько ярким, что до сих пор вызывает оторопь и целую гамму чувств, преимущественно негативного толка.

Но если вспомнить палитру вполне пристойных самоотношений, куда входят самоопределение, самоподобие, самодействие, самореализация, аутопойэзис, самоорганизация, самоуправление и другие, начинаешь догадываться, что негативность их вовсе не несомненна.

Сказанное можно отности к самоименованиям: к именам занятостей и забот, присутствий и обитаний, способов быть и образов жизни, которые каждый из нас считает как бы своими, возможными, или хотя бы желательными для себя.

Спектр подобных автонимов необычайно широк, а их экзистенциально-прагматческий статус нуждается в последовательной аналитической проработке.

Самым известным и распространенным случаем автонима является личное местоимение Я, притом независимо от того употребляется ли оно явно или только подразумевается, при-мысливается или нарочито от-мысливается (в речи, в мысли, в письме или в другой какой выразительности).

Пожалуй, это и самый абстрактный из всех возможных автонимов.

Сопоставив самоименования с другими видами соотношений мы  вправе ожидать, что хотя бы между некоторые из них устойчиво созначны и взаимно подобны. А потому, — согласно живописной метафоре “цвета – палитра – кисть – холст”, — действия художника с красками на палитре отличаются от действия с ними на холсте, — а воспитятие цветов “в натуре” (in re) отличаются, — и художником, и зрителем, — от восприятия их на холсте картины.

Налицо умножение плоскостей, отнесенности восприятия: к вещам,  к палитре, к холсту … и к самим по себе художнику (для него самого), так и ко зрителю (столь же для него самого).

— Наряду с умноженим одновременно происходит  и усложнение.

— Не только восприятия, но вместе с тем понимания (смысла) и переживания (жизни).

— Так ударом кисти художника,  резца скульптора, пера графика и арткритика  на театре искусств громко и настойчиво заявило о себе рефлектированное авторство и радикализирован её авторитет.

И заметим, все это благодаря вступлению в игру самоименования, то бишь “самозванства”!

 

А  далее, — за счет опознания холста в качестве вещи и вещественного носителя образа, — началось интенсивное развертывание очередных post-фаз живописного и пластического искусства/мастерства, ныне хорошо документированного историками этого процесса.

И то правда, что сомнений, разочарований и скептицизма, упомянутых в начале этих заметок, вовсе не убавилось. А если обратить внимание на процесс конвергенции активизма/авангарда художественного — в политический, идеологический, культуральный, и даже в религилзный, то может показаться, что и прибавилось.

А что разве пропорция “кротких голубей” и “мудрых змий” так уж радикально изменилась с тех пор, как слова эти были произнесены?

 

«Как бы» и «нечто вроде».docx


«Как бы» и «нечто вроде»

1  Похоже, что «как бы» и «нечто вроде»  две игровые модальности, применяемые в кантовских «игровых пространствах» (SpielRaum).

Характерно, однако, что у самого Канта ни слова не сказано об «игровых временах» (SpielZeit). Зато известно, что феномены праздника и карнавала именно таковы!

2  А сколь древним был феномен секуляризации, хорошо видно на описанной В.Н.Топоровым трансформации ритуального состязания — в спортивное.

Сохраняя столь длительный исторический масштаб рассмотрения, трудно не заметить исторически  более близкие нам прецеденты секуляризации: к примеру, трансформацию храмовой литургии в концертно-театральную оперу. А уже на нашем веку обратную трансформацию рок-концерта в коллективное ритуальное радение, сврего рода jet set[1]!

3  Если «S.N.U.F.F.» Виктора Пелевина, — в функционально-жанровом отношении, — нечто вроде «куртуазного романа», то «Бетман Аполло» вполне тянет на «роман воспитания», «педагогическую поэму» Макаренко или лучше сказать «философско-педагогический роман». Разумеется в средовых условиях глобализирующегося сетевого и цифрового «мира миров».
        Применительно к последнему речь о секуляризации должна идти уже не в виде наблюдения за одном каком-то процессе трансформации, а о пакетах разнородных процессов, с различными, порой не сопоставимыми эффектами секуляризации.

Заметим сразу, что эффекты эти сингулярны и весьма нуминозны, а представители такого рода секулярных практик – амбициозны и … «нейтриноподобны»[2].

4  Если вы припомните писательский путь Г. Гессе, то заметите схожую, — в выше названном функционально-жанровом отношении — «творческую эволюцию»: от выспренного доклада «Фауст и Заратустра», сделанного в бременской местной группе Германского союза монистов 1 мая 1909 г., — через роман «Степной волк» — к «Игре в бисер».

Стоило ли после этого А. Сакурову снимать своего «Фауста»? А вот написать «Бетман Аполло» стоило … и даже очень!

5  Отложим до следующего раз разговор о героике вампиризма и действующих в романе вампирах и вампирессах.

Ну во-первых потому, что «Подсознание современного человека прожжено стандартными кинематографическими реминисценциями и отпечатками одних и тех же скрин-сейверов». А работать с ними аналитически хотя и скучно, но удобно…». И такая работа была проделана авторами книги «Сумерки и философия. Вампиры, вегетарианство и бессмертная любовь», вышедшей в книжной серии «Философия поп-культуры» в 2009 г[3].

А во вторых потому еще, что «Бетман Аполло» роман — рефлексивно-психопрактический, буквально нашпигованный различными психопрактиками. Это своего рода литературный мастер-класс, виртуальный университет. В этом отношении я могу сравнить его только с романами Херберта Фрэнка, прежде всего с его «Дюной», по которому также был снят одноименный фильм Дэвида Линча… о чем Славой Жижек писал  книжицу «Искусство смешного возвышенного и так дале, и так далее.

Так что самое время перестать сучить эту нить, то бишь тантру!


[1]         Jet set, как во фразе: she moves from village life to international jet set; или во фразеологизмах: the smart set, the fashionable, the A-list, the wealthy, the beautiful people, the crème de la crème, the beau monde, the haut monde; high society, society, polite society, the elite, the privileged classes; informal the top drawer.

[2]  На портале Membrana мне как-то попалась фраза: «Человек произошел не от обезьяны, а от нейтрино». Ну вот она квинтэссенция трансгуманизма, подумалось мне в тот момент! Тоже в своем роде мем, но только не стебно-омерзвляющий и не и не глумливо-гламурный.

[3] См. русский перевод: М.: «Юнайтед Пресс», 2010 г.

Еще раз о темпоральнном проецированная.


Еще раз о темпоральном проецировании

Вот продвижение в исследовании функции темпоральнного проецированная.

На этот раз в  два хода:

1. Если структура мыслится нами в пространственном залоге как состояние/установка, — то она реализуется в двойная перемене: (I > E) и (L > T).  Это случай трансплантации, результаты которой наблюдаются в среде.

2. Если же реализуется не установка, а способность к событиям-действиям структурных трансформаций, то это случай рефлективного управления.

После распознания их различия на горизонте нашего сознавания появилась тема антропной трансляции, предшествующая теме о традициях. О ней же можно будет говорить лишь в случае, когда будет соблюдается известное еще с ведических времен правило "кто так знает" (и добавим “умеет”). А это ни что иное как максима рефлектированного традиционализма.

Ну а далее тема-вопрос о  соотношении модальных характеристиках состояний-установок и состояний средового процесса, в котором реализуются эти установки.

 В каком случае имеет место совпадение этих характеристик в обеих плоскостях сдовоенного процесса рефлективного управления?

А когда рефлективность угасает вместе с традиционностью и все возвращается к простой трансляции.

Кое-то о консуммации и консумации


Вот (не) определенное семантическое гнездо, включающее в себя: присоединение (к чему-то), принадлежать (ему), присутствовать (тут вместе, среди), присваивать (себе). считать (своим).

Так вот консуммация — это (не) произвольное, (не) сознаваемое и (без) оговорочное  присвоение себе того, было воспринято в  ходе соприсутствия и сообщительности с другими, и пользование им как своим.

Словарные примечания

Консума́ция (лат. consumo, «потребляю») — стимулирование спроса на услуги посетителей ресторанов, ночных клубов и иных увеселительных заведений. Консумацией часто занимаются молодые девушки: они побуждают клиентов в баре, публичном доме и т.п. покупать еду, напитки и прочее, — за что получают свой процент от заплаченного гостем.

В части заведений консумация не подразумевает «интим» как таковой, но может присутствовать.

Консумма́ция (лат. consummatio, «довершение») — термин, употребляемый иногда для одной из составляющих брака, а именно первого осуществления брачных отношений (полового акта). Во многих культурах сопровождается специальными обрядами (особые ритуалы вокруг ложа новобрачных, у дверей и окон спальни ставилась охрана для борьбы с силами зла и т. п.), с ней в ряде традиций тесно связана демонстрация доказательств девственности невесты. В Средние века часто в случае заключения фиктивного брака между несовершеннолетними (что практиковалось в среде высшей аристократии) консуммация брака откладывалась до достижения ими совершеннолетия. Отсутствие фактических брачных отношений в Европе традиционно учитывалось церковью как уважительная причина для развода.

Ссылки

Философич. приступ к мерцающим пространствам


Ответ на вопрос “Что различает философия различия?”  кажется прост: значимые различия.

А поскольку это произнесено во множественном числе, то в ответе подразумевается полнота различий, в свою очередь отличающаяся от их множественности.

Так что именно эта полнота и является самым значимым, предельным различием.

Можно и даже нужно сказать: самозначным, и тем самым вступить на путь субъекции. И тут значимость меня для самого себя, и значимость меня для другого начинают двоится, и мы предстаём друг для друга то как иные, то как неиные. Сохраняя в обоих случаях взаимность.

Однако, во всем уже сказанном присутствует привкус пространственности как (пред) заданной возможностности. Но еще не как потенцированности, каковая достижима только через превозможение и оспособление, то есть в форме способности к действию.

Как не трудно догадаться, теперь мы приступили ко второй фазе субъекции: к хронодинамике,  где взаимность иного/неиного, — оставляя за собой опосредование простраственностью[1], —  выглядит неуловимо мерцающей!

 


[1] Для обозначения взаимности в первой фазе субъекции уместно использовать слово обоюдность. Так понятней станет эмоционально-ценностная интонация пребывания человека в юдоли больших  пространств: больших стран, континентов, космоса. Об этом проникновенно сказано было В.О. Ключевским в его эссе “Грусть Лермонтова”.

Искусство мыслит


Положить, установить, учредить — направляющие (директивные) статусы высказываний,

Положение вещей  подтверждается (констатируется), а если само собой вызывает сомнения, или намеренно фальсифирируется, то и перепроверяется (в эксперименте или рассуждении).

Высказывание А. Бадье “Установим, что искусство мыслит” — установление гипотетическое.

До принятия различения cognito и cogito им, с одной стороны, утверждалась познавательная автономия искусства,  религии, науки и инженерии и других сфер деятельности, а с другой, маскировалось наличие присущих им специфических форм практики.

С принятием указанного разграничения произошла распаковка всех сферических форм практики. Тем самым было установлено, что именно мышление является источником практикосообразности … и развития как такового.

В истории новоевропейского искусства это хорошо известно под видом трансформации романтизма в авангард(изм).

Только вслед за художественным авнгардом и взаимную конвертацию его с авангардом политическим стали проярляться и были поименованы научно-технический, социо-культурный, поэтико-политический, этно-культурный  и прочие разновидности авангардов … поворотов и революций.

Стоит ли удивляться, что при их интенсивная конвертация друг в друга приводила к ускорению изменений в формах мыслимости и практической дееспособности, да и общей жизнеспособности?

А на фоне отмеченной тем же Бадьё интонации “решительности и тревоги” на горизонтах развития обозначился поиск иных начал жизнеспособности и творческой состоятельности?

Установочно-гипотетическое “Искусство мыслит”  в свою очередь подвергнуто многосторонней проверке сомнением в  практиках оспособившейся критической мысли. И нужно очень постараться, чтобы не заметить её “позитирующих” достижений!

09.11.2014